— Ты вообще понимаешь, что натворила?! — в голосе Дмитрия звенел металл. — Выставить ребёнка на холод из-за тарелки супа?!
— Дмитрий, сынок, он ведь меня унизил! — заголосила Тамара Викторовна, но прежней напористости в ней уже не осталось. — Я для него старалась, а он… Это Мария его против меня науськивает!
— Замолчи! — так резко гаркнул Дмитрий, что мать невольно отступила к стене. — Ты хоть на секунду подумала, чем это могло закончиться? Он мог простыть. Мог испугаться и выскочить на дорогу. Ты вообще в здравом уме?
— Я же хотела как лучше… — Тамара Викторовна всхлипнула, размазывая по щекам потёкшую тушь. — Меня саму так растили… Я ведь люблю его…
— Любят не так. Любовь — это накормить, согреть, пожалеть. А не выталкивать маленького ребёнка за дверь. Ты спросила, почему ему не понравилось? Может, суп пересоленный? Может, ему плохо? Нет. Ты решила устроить ему показательное наказание. Мама, я тебя люблю, но на этом всё. Воспитанием моего сына распоряжаемся мы с Марией, не ты.
В квартире повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как Тамара Викторовна сдавленно всхлипывает. Мария вышла из детской и остановилась рядом с мужем. На свекровь она смотрела уже без прежнего страха — ровно, холодно, будто на человека, власть которого закончилась.
Дмитрий медленно выдохнул.
— Сейчас ты поедешь домой. Пока мы не поймём, что делать дальше, к Матвею ты не подходишь. Видеться с ним сможешь только в нашем присутствии. Понятно?
— Дмитрий… Я же твоя мать…
— Вот именно поэтому я вызываю тебе такси, а не выгоняю прямо на лестничную площадку. Почувствуй разницу. Собирай вещи.
Он достал телефон. Тамара Викторовна, тихо причитая, побрела в прихожую, где на крючке висела её дорожная сумка. Спустя несколько минут она вышла в пальто, даже не застегнув пуговицы. Долго смотрела на Марию, ничего не говоря; только губы у неё мелко дрожали.
Когда за ней наконец закрылась дверь, Дмитрий присел перед Матвеем на корточки.
— Прости меня, сынок. Я должен был остановить это раньше. Бабушка больше тебя не обидит. Я обещаю.
Матвей кинулся отцу на шею и разрыдался уже по-настоящему, громко, взахлёб, выпуская из себя весь страх, который держал внутри несколько часов. Дмитрий прижимал его к себе, гладил по спине, и глаза у него тоже блестели. Мария стояла рядом и молча плакала — от усталости, от боли и от внезапного облегчения.
Тем вечером Матвей уснул в их спальне: в свою комнату он идти боялся. Дмитрий и Мария остались на кухне. На плите так и стояла нетронутая кастрюля с тем самым супом. Мария смотрела на неё без малейшего сожаления.