— Марина… — выдохнул он, будто само ее имя давалось ему с трудом. — Прости меня. Я ничего не понимал. Повел себя как последний дурак, ослеп, потерял голову. Эта девчонка… Полина — просто дурман, пустое место, ошибка. Я только теперь увидел, кто действительно был рядом. Ты одна верила в меня по-настоящему. Ты меня подняла, ты сделала из меня человека. Давай вычеркнем все это, как страшный сон. Я вернусь, слышишь? Мы начнем заново. Я все исправлю, я буду беречь тебя, носить на руках, клянусь. Только позвони Антону Михайловичу. Останови эти проклятые проверки. Скажи, чтобы контракт вернули.
Он потянулся к ее плечу, но Марина без резкости, почти незаметно отступила. Его рука так и повисла в воздухе, не встретив ничего, кроме пустоты.
Она смотрела на него внимательно, даже с каким-то отстраненным любопытством, словно рассматривала редкий образец за стеклом. В ее лице уже не было ни боли, ни обиды, ни желания отомстить. Даже удовлетворения от его падения она не чувствовала. Внутри стояла ясная, холодная тишина.
— Знаешь, Дмитрий, в чем ты ошибался сильнее всего? — произнесла она негромко.
Он застыл, шумно втягивая воздух.
— В чем?
— Ты всегда принимал любовь за обслуживание. За то, что тебя поддерживают, прикрывают, продвигают вперед и подхватывают, когда ты оступаешься. Пока ты любуешься собой и называешь это судьбой. Любить ты так и не научился. Но самое странное даже не это. Ты и жалеть не умеешь. Ты пользовался чужой слабостью, чтобы казаться выше, сильнее, значительнее. А теперь, когда вся эта красивая картинка рассыпалась, ты пришел не ко мне. Ты пришел за прежним удобством.
— Марина, нет! Это не так! — сорвался он, и в глазах у него действительно блеснула влага. Только это были не слезы раскаяния, а горечь человека, у которого отняли привычное право быть главным. — Я люблю тебя! Я без тебя не смогу!
— Сможешь, — спокойно сказала она. — И будешь жить дальше. Ты не старик, не беспомощный человек. Ты здоров, полон сил, амбиций у тебя всегда было достаточно. Впереди у тебя еще много времени, чтобы доказывать всем свою исключительность. Просто теперь — без моего участия.
— То есть ты выкидываешь меня? Просто на улицу? В никуда? После пяти лет?
— Нет, — Марина чуть наклонила голову. — Я возвращаю тебя туда, откуда когда-то забрала. В съемное жилье, к объявлениям о работе, к необходимости самому пробивать себе дорогу. К честной борьбе за свое место. Разве не так, по-твоему, живут настоящие сильные мужчины?
Дмитрий стоял посреди ярко освещенной прихожей, и по его лицу одна за другой проходили перемены: растерянность, испуг, униженная просьба, а затем — темная, бессильная злость. До него наконец дошло, что эта дверь закрыта. Перед ним была уже не та женщина, которую можно было разжалобить несколькими ласковыми словами и снова подчинить заботой, похожей на поводок. Перед ним стояла Марина — спокойная, собранная, хозяйка собственной жизни.
— Ты без сердца, — процедил он, сузив глаза. — Холодная. Расчетливая. Ты вообще никогда никого не любила.
Она даже не моргнула. Только едва заметная улыбка тронула уголки ее губ.
— Может быть. Зато теперь я точно знаю: замуж из жалости больше не выйду. И обратно из жалости никого не впущу. Перчатки возьми. На улице холодно.
Марина распахнула входную дверь.
Из подъезда потянуло резким сквозняком, и несколько прядей волос шевельнулись у ее лица. Дмитрий еще секунду стоял неподвижно. Потом с такой силой сжал кулаки, что пальцы побелели, рывком схватил с полки перчатки и, не сказав больше ни слова, вышел на лестничную площадку.
Тяжелая металлическая дверь закрылась за ним с коротким глухим щелчком.
Марина повернула замок. Раз. Потом еще раз.
Этот звук поставил точку там, где слишком долго тянулось многоточие.
Она медленно вернулась в гостиную. У мольберта остановилась, взяла тонкую кисть и посмотрела на полотно. Сквозь тяжелые серые облака на картине уже пробивалась первая светлая полоса утра. Золотистый луч ложился на ровную поверхность бескрайнего моря, и вода казалась тихой, глубокой, свободной. Работа была еще далека от завершения; впереди оставались детали, оттенки, тонкие переходы света. Но главное уже проступило ясно.
Марина вдохнула терпкий запах свежей краски, коснулась кистью белил и уверенным движением положила на холст новый, точный мазок.
Ее жизнь только начиналась.