Он мог пересказать ей, кого встретил, что заметил за окном, какое у него настроение, что он думает о прогнозе погоды и очередных новостях. Как-то Екатерина случайно услышала, как Сергей с полной серьёзностью доказывал Наталье Павловне, почему купил именно этот стиральный порошок, а не другой.
— Мама для меня — самая важная женщина, — однажды сказал он почти мимоходом, таким тоном, каким сообщают что-то само собой разумеющееся.
Екатерина тогда не стала отвечать.
Через год после знакомства они расписались. Пышного торжества она не хотела: небольшой ресторан, несколько столиков, самые близкие. Наталья Павловна пришла в ярком платье цвета фуксии и весь вечер поправляла букеты на столах, потому что, по её мнению, цветы стояли неправильно.
После свадьбы они стали жить в квартире Екатерины, купленной в ипотеку. А ещё у неё оставалась бабушкина квартира — просторная двухкомнатная, в хорошем районе, с высокими потолками. Она пустовала. Екатерина давно собиралась сдавать её жильцам: это было практично, приносило бы стабильные деньги и помогло бы быстрее рассчитаться с ипотекой.
С этой квартиры всё и началось.
В больницу Екатерина попала в самом начале осени. Как обычно и бывает с людьми, которые годами отмахиваются от собственного самочувствия, болезнь настигла её внезапно. Угрозы жизни не было, но состояние оказалось серьёзным: воспаление, стационар, лечение без спешки и без попыток «перетерпеть на ногах». Врачи сразу предупредили: лежать придётся несколько недель, а возможно, и дольше.
Она проводила дни в палате, глядя в белый потолок, и всё время возвращалась мыслями к бабушкиной квартире. Новые жильцы должны были заехать в конце месяца. До госпитализации Екатерина успела показать им жильё, обо всём договориться и даже взять задаток. Оставалось только подписать договор, передать ключи и оформить всё по правилам.
— Сергей, — сказала она, когда он в очередной раз пришёл к ней, — мне очень нужна твоя помощь.
Он слушал внимательно, кивал, что-то записывал в телефон. Выглядел спокойным, собранным, надёжным. Екатерина даже попыталась убедить себя, что зря накручивает. Чтобы Сергей мог заниматься квартирой от её имени, требовалась доверенность. Нотариуса пригласили прямо в больницу — в этом не было ничего необычного, такие вещи действительно делают.
Екатерина подписала документы. Она была после обезболивающих, уставшая, немного заторможенная, мысли путались. Нотариус говорил коротко, сухо, деловым голосом. Сергей сидел рядом с таким выражением лица, будто ему неловко нагружать больную жену лишними пояснениями.
Позже она возвращалась к этой сцене снова и снова. Перебирала её по секундам, пытаясь понять, должен ли был какой-то момент её насторожить. Формулировки нотариуса. Паузы в речи мужа. Его взгляд. Странное ощущение в воздухе, если оно вообще было.
Но тогда она ничего не почувствовала.
Через три недели Сергей снова появился в палате. Он опустился на стул возле кровати, положил ладони на колени и произнёс:
— Катя, мне нужно тебе кое в чём признаться. Только ты, пожалуйста, не нервничай. Тебе сейчас нельзя, ты ещё лечишься.
Хуже начала для разговора придумать было трудно.
Он говорил долго, подробно, с той тяжеловесной обстоятельностью инженера, привыкшего объяснять любой поступок расчётами и схемами. Квартиру он продал. Покупатель нашёлся быстро, сумма оказалась выгодной. Деньги Сергей отдал маме. Наталья Павловна давно мечтала о даче, ей нужен свежий воздух, у неё сердце, она всю жизнь положила на сына, и теперь, по его словам, было бы справедливо наконец сделать что-то для неё.
— Ты только не расстраивайся, — добавил он почти ласково. — Дача хорошая, большая. Там огород, цветники. Мама сказала, что тебе всегда будет рада. У тебя ведь руки золотые, поможешь ей с грядками.
Екатерина молча смотрела на него.
За окном лил дождь, капли длинными дорожками сползали по стеклу. Где-то в коридоре медсестра катила каталку, и её колёса мерно поскрипывали.