И ещё — без той маленькой ямочки между лопатками, которую она знала почти наизусть.
Кольцо Дарья всё-таки надела. Только не на безымянный палец, а на средний: ведь никто вслух не говорил о помолвке, о свадьбе, о будущем. Это был не знак обещания. Просто подарок. Просто попытка сказать: «прости».
Всю пятницу на работе она мысленно возвращалась к тому разговору об Алине и Андрее. К словам про «окольцевала», про «захомутает», про его насмешливое: «я люблю только себя». Эти фразы крутились в голове, как заноза под кожей.
Наталья, её коллега — женщина с плотно сжатыми губами и пугающе точным нюхом на чужие беды, — выслушала Дарью до конца и вынесла свой вердикт без малейшей жалости:
— Он на тебе не женится. И не собирался. Ему и так прекрасно. Ты умная, сама зарабатываешь, еду готовишь, мозг не выносишь. Зачем ему что-то менять? Он же не дурак.
— Он меня любит, — тихо возразила Дарья.
— Дашенька, он свои тапки тоже любит. Тапки, кстати, вопросов не задают.
— Наташ, ну хватит…
— Нет, не хватит. Я тебе больше скажу: не удивлюсь, если у него уже есть кто-то ещё. У таких всегда имеется запасной вариант. Запасной диван, запасная женщина, запасная жизнь. На всякий пожарный.
— Перестань.
— Беги от него, пока не поздно. Серьёзно тебе говорю. Иначе будешь либо ждать всю жизнь, либо останешься одна с ребёнком и станешь выбивать из него алименты, как клещами. А он платить не станет. Потому что он вообще ни за что не платит. Ты ведь сама это знаешь.
Дарья знала. Именно поэтому слова Натальи не отпускали: вроде не острая боль, а всё равно сидит внутри, цепляет при каждом движении и снова раздирает одно и то же место.
В субботу они пошли в ресторан — отмечали день рождения Алины. Длинный стол, громкие разговоры, бокалы, поздравления, смех.
Дмитрий пил. Дарья замечала это, но не останавливала. Решила: пусть. Отпразднует, потом спокойно поедем домой.
Позже она пошла его искать — хотела сказать, что пора уходить. И услышала голоса.
Дмитрий стоял в коридоре возле туалетов вместе с Андреем. Оба смеялись — расслабленно, громко, по-мужски, уже с пьяной хрипотцой.
— Брат, завтра помолвка, — говорил Андрей. — А потом свадьба. Всё, свобода закончилась. Прощайте, девочки.
— Да почему прощайте? — Дмитрий хлопнул его по плечу. — Жена ведь не стена. А перед свадьбой оторваться — дело святое. Гульнём, брат? Как тогда, помнишь?
И они снова заржали.
Дарья стояла всего в нескольких шагах от них, но мужчины её не заметили. Она не стала выходить, не стала задавать вопросов. Просто развернулась, вышла из ресторана и вызвала такси. Домой она уехала одна.
Дмитрий звонил. Сначала шесть раз. Потом восемь. Потом одиннадцать. Дарья смотрела на экран и не брала трубку.
Утром он сидел на её кухне — мятый, серый, с огромной чашкой кофе в руках. Смотрел жалобно, как побитая собака. Хотя нет, скорее как хорёк: у хорьков в таком взгляде хотя бы больше правды.
— Ты вчера ушла, — сказал он.
— Ушла.
— И даже не предупредила?
— Не захотела.
— Даш, я был выпивший. Что я такого сказал? Мы просто болтали. Обычный мужской разговор.
— Обычный, конечно. «Прощайте, девочки». «Перед свадьбой надо гульнуть». «Как тогда». Очень обычный.
Дмитрий моргнул. Потом выпрямился, будто внутри у него щёлкнул переключатель. Тактику он менял мгновенно — в этом у него был настоящий талант.
— А ты, значит, мне никогда не изменяла? Да? Прям святая невинность? Не поверю.
Дарья молча смотрела на него. Долго, почти спокойно. Она запоминала эту картину: он стоит у плиты на её кухне, в её квартире, в её футболке, которую она же ему купила, и обвиняет её. Она ничего не ответила.