— Хорошего вечера, — добавила я и нажала отбой.
Дмитрий сидел напротив с таким растерянным видом, будто его только что, при полном параде и под марш Мендельсона, официально сняли с должности главного спасителя родни.
Я без спешки сложила обратно в папку чек и график выплат. Захлопнула её, выровняла ладонью край и подвинула к свекрови.
— Заберите, Марина Викторовна. Вы явно перепутали дверь. Платёжный терминал у нас дома не установлен.
Она резко подхватила папку, поднялась и, не удостоив нас ни одним словом, направилась к выходу. Через секунду входная дверь грохнула так, что в прихожей с потолка осыпалась старая побелка. Та самая, до которой я как раз собиралась добраться во время ремонта.
Дмитрий ещё какое-то время молча царапал ногтем край скатерти. Потом всё-таки выдавил:
— Я же хотел маме помочь… Зачем было так давить?
— Запомни, Дима, — сказала я ровно. — Помощь начинается там, где ты достаёшь свои собственные деньги. А когда ты лезешь в мой ремонт и называешь это сыновним долгом, это уже не благородство. Это дешёвый трюк за чужой счёт.
Но по-настоящему всё стало ясно спустя месяц, когда настал день первого платежа по кредиту.
Марина Викторовна явилась к нам вечером. С порога она тяжело вздыхала, держалась за поясницу и всем видом показывала, что судьба обошлась с ней особенно жестоко. Немного помолчав для большего эффекта, она посмотрела на сына влажными, жалобными глазами.
— Димочка, мне бы две тысячи гривен… Кредит платить надо, а пенсии не хватает.
Дмитрий тут же повернулся ко мне. В его взгляде была тихая просьба: ну пожалей же пожилого человека, не будь каменной.
Я ничего не ответила. Просто поднялась, взяла со стола заранее распечатанный лист и положила перед мужем.
— Это что? — нахмурился он.
— Твои личные траты за последний месяц, Дима, — спокойно пояснила я. — Чехлы для машины — три тысячи двести гривен. Две поездки на рыбалку — две тысячи четыреста. Посиделки с друзьями — ещё тысяча восемьсот.
Я скрестила руки на груди и посмотрела на него без улыбки.
— Решай сам. Или мамин холодильник, или твои удобства. Только мою плитку в эту историю больше не впутывай. Она в вашей родне на работу не устраивалась.
Дмитрий заметно побледнел.
Он перевёл взгляд с листа на мать, потом обратно на цифры. И, кажется, только в этот момент до него дошло: быть щедрым теперь придётся не за счёт моей ванной, а за счёт собственного комфорта.
— Мам… — он неловко сглотнул. — Ты скажи Кристине, пусть она тоже деньги вносит. Я ремонт Алины трогать не буду.
Прозвучало это совсем не героически. Скорее так говорит человек, которого при всех прижали к стене и лишили привычного выхода.
С тех пор минуло полгода. В моей ванной теперь блестит новая белая плитка, и каждый раз, заходя туда, я вспоминаю ту папку с кредитом без малейшего сожаления.
Марина Викторовна больше ни разу не приносила к нам договоры, графики платежей и прочие семейные сюрпризы. А Кристина, как выяснилось, вполне способна не только пользоваться новым холодильником, но и подрабатывать, чтобы закрывать долг.
Что касается Дмитрия, то слово «наша» он теперь произносит с большой осторожностью.
Сначала внимательно уточняет, где именно стоит вещь, кто ею пользуется и кто собирался её покупать. И только после этого открывает рот.
Потому что у заботы тоже должен быть конкретный адрес. Если холодильник живёт у Кристины, значит, и квитанциям самое место рядом с ним.