— И место работы указала, почти до адреса дошла, — добавила Наталья.
Я нашла страницу Кристины. Открыла запись и дочитала до конца. Под ней тянулись однотипные отклики, будто их писали по одному шаблону: «Держись, милая», «Она тебе завидует», «Мужчину силой возле себя не удержишь».
Воздуха вдруг стало мало. Но не от боли и даже не от унижения. От дикости происходящего. Двести четырнадцать незнакомых людей успели вынести приговор моей жизни, опираясь только на слова девушки с алыми ногтями, которая не показала ни единого подтверждения.
Я стала листать ниже и наткнулась на комментарий, от которого у меня похолодели руки. На аватарке — ромашки. Подпись: «Виктория К.». А дальше фраза: «Я эту семью знаю лично. Она его не отпускает. Он давно собирается уйти, просто боится. Всё написано правильно».
Виктория.
Двенадцать лет рядом. Осенние заготовки, когда мы вдвоём крутили помидоры в трёхлитровые банки — по двадцать банок каждый сентябрь. Бассейн по четвергам, третья дорожка, потому что на четвёртой всегда слишком сильная волна. Она прекрасно знала, что у Андрея нет детей. Знала и причину. Я сама рассказала ей об этом девять лет назад, когда после бассейна мы сидели у неё на кухне, пили чай с вареньем, а она обнимала меня за плечи и говорила: «Ольга, ты очень сильная. Я бы так не выдержала».
И теперь эта самая Виктория спокойно пишет чужим людям: «Она его держит. Всё правда».
Пальцы свело так, что я едва не выронила телефон. Я перевернула его экраном вниз и положила на стол. Несколько минут просто сидела и смотрела перед собой. На стене висел календарь с котами — новогодний подарок Алины.
Потом я снова взяла телефон и начала искать. Двадцати минут оказалось достаточно. Страница Кристины была открыта для всех. Среди подписчиков — Виктория. В общих фотографиях нашёлся снимок: август прошлого года, кафе у набережной. Кристина и Виктория сидят обнявшись, перед ними бокалы. Подпись короткая: «Лучшая подруга».
Август. За три месяца до того, как Виктория вдруг перестала отвечать на мои звонки и сообщения.
Я продолжила просматривать дальше. В одной общей группе обнаружился открытый чат. Не личная переписка, но они обе там отвечали друг другу, и смысл этих реплик был настолько явным, что ничего додумывать не требовалось.
Виктория писала: «Трёшка в центре, оформлена на неё. Но при разводе всё равно будут делить пополам».
Кристина отвечала: «Мне сказали, если есть ребёнок, суд чаще на стороне матери. Ей придётся съехать».
Виктория: «Главное — сделать так, чтобы она сама ушла. Тогда всё легче».
Вот и весь секрет. Никакой большой любви. Никакой трагедии беременной женщины. Квартира. Трёхкомнатная, в центре, с ремонтом, который мы делали четыре года назад и в который вложили восемьсот тысяч.
Я сделала скриншоты. Сохранила их в отдельную папку. А потом оставила под записью Кристины один-единственный комментарий. Без истерик, без оскорблений, без восклицательных знаков. Прикрепила скрин переписки и написала три строки: «Это разговор Кристины и её подруги Виктории. Здесь речь не о чувствах и не о ребёнке. Здесь речь о моей квартире».
Через два часа под постом вместо двухсот четырнадцати комментариев осталось сорок три. Остальное Кристина удалила. Но эти сорок три уже не успела: люди сделали копии, начали пересылать скриншоты и обсуждать всё совсем в другом тоне.
Вечером позвонил Андрей. По голосу было слышно, что он сдерживается.
— Ольга, Кристина сегодня уволилась. Утром пришла, собрала вещи и ушла. Даже объяснять ничего не стала.
— Я знаю, — сказала я.
— Что именно ты знаешь?
Я коротко пересказала ему всё: переписку, Викторию, разговоры про квартиру.
Он долго молчал. Потом выдохнул:
— Надо было сразу мне сказать. Я бы сам с ней поговорил.
— Ты бы потёр переносицу и произнёс: «Давай спокойно разберёмся», — ответила я. — А потом она явилась бы опять. Мне было нужно, чтобы она больше не пришла.
Он ничего не сказал. Но я почти физически видела, как в этот момент Андрей трёт переносицу.
Она появилась через пять дней. В субботу, ровно около одиннадцати утра. И пришла не одна. С ней были две подруги. Первая — плотная, в пуховике, с таким громким голосом, что его, наверное, слышали на два этажа ниже. Вторая — молчаливая, с телефоном в руке, уже включившая камеру.
Они остановились на площадке четвёртого этажа. Кристина давила на звонок и кричала в дверь:
— Ольга, открывай! Хватит прятаться! Ты мне всю жизнь сломала!
Из квартиры напротив выглянула Тамара Петровна, наша соседка, ей было семьдесят два. Сверху тоже кто-то вышел. Мужчина с пятого этажа спустился на пролёт и застыл там с кружкой чая.
Я открыла.
Кристина стояла передо мной, уперев руки в бока. Глаза красные, но сухие — то ли плакала раньше, то ли специально растёрла веки. Ногти всё такие же яркие, алые. Только один, на мизинце, был надломлен.
— Ты выложила мою переписку! — выпалила она. — Ты меня опозорила! Меня с работы выжили!
— Ты сама уволилась, — ответила я.