— Я одиннадцать лет хожу на работу, — сказала я уже ровнее. — Пять дней в неделю, с восьми утра до пяти вечера. Молочный комбинат, лаборатория, контроль качества. И нет, я не «колбочки споласкиваю», как вы любите шутить. Я отвечаю за продукцию, которую потом покупают люди. Анализы, протоколы, нормы, допуски. Это не развлечение и не подработка. Это моя профессия. И за неё мне платят.
Тишина в зале стала почти осязаемой. Я заметила, как Дарья медленно повернулась в мою сторону. На этот раз она уже не делала вид, что ей всё равно.
— Кружки и секции Кирилла — дзюдо, математика — оплачиваю я. Рисование Полины — тоже я. Семь тысяч двести гривен каждый месяц. Еда — пополам с Максимом. Детская одежда — на мне. Поэтому мой вклад в эту семью ничуть не меньше, чем вклад любого человека, сидящего сейчас за этим столом.
Виктор Андреевич опустился на стул. Не сел — именно осел, тяжело, будто силы вдруг ушли из ног.
— И ещё одно, — добавила я. — Этот вечер. Ваш юбилей. Банкет обошёлся в сто восемьдесят тысяч гривен. Вы дали сорок. Максим внёс шестьдесят. Остальные восемьдесят тысяч перевела я. Двадцатого марта, в четырнадцать ноль семь, ресторан «Берёзовая роща». Если захотите — можете проверить.
Я подошла к столику ведущего и положила микрофон на край.
— За щедрого свёкра, — произнесла я и подняла бокал.
После этого в зале наступила такая пауза, что я невольно начала отсчитывать секунды. Сорок. Ровно сорок секунд никто не сказал ни слова. Считать я умела — профессия приучила.
Потом где-то в дальнем углу кто-то тихо выдохнул:
— Вот это да…
А Дарья, сидевшая рядом, осторожно коснулась моей руки и почти беззвучно сказала:
— Мощно.
Виктор Андреевич сидел, не поднимая глаз от тарелки. Его массивный перстень лежал на скатерти рядом с вилкой: он снял его, пока я говорила. Впервые за все годы я увидела его руку без этого кольца. Без него пальцы казались тонкими, усталыми и гораздо более старыми.
Максим побледнел так, будто из него разом ушла вся кровь. Он не смотрел ни на отца, ни на меня. Только тер шею обеими ладонями, словно пытался выкрутить себе голову и исчезнуть.
Оксана резко поднялась и вышла из зала. Через несколько секунд донёсся глухой удар двери.
Ведущий неловко кашлянул в микрофон:
— Ну что ж… продолжаем наш вечер! Сейчас конкурс для юбиляра!
Он старательно пытался склеить праздник обратно, но трещина уже шла через весь стол.
Минут через пятнадцать я вышла в фойе. У гардероба меня догнала Мария.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально.
— Давно пора было.
— Знаю.
Я стояла у большого стекла и смотрела на парковку. За окном был апрельский вечер: фонари отражались в лужах после дневного дождя, машины блестели мокрыми крышами. Внутри меня было тихо. Не пусто, нет. Именно тихо. Будто механизм, который много лет гудел без остановки, наконец выключили из розетки.
Это не было счастьем. И даже облегчением — не совсем. Просто тишина.
Максим вышел минут через десять. Встал рядом, засунув руки в карманы.
— Ну что, довольна? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Но и не жалею.
Он долго молчал.
— Он плакал, — сказал наконец Максим. — Отец. В туалете. Оксана с ним.
В груди у меня неприятно сжалось. Не от жалости — от тяжести. Потому что я понимала: эти слёзы были не про раскаяние. Он плакал не потому, что осознал, как поступал со мной. Он плакал, потому что его поставили в неловкое положение перед людьми. А то, что он сам унижал меня на каждом семейном празднике четырнадцать лет подряд, до него так и не дошло.
— Домой поедем? — спросил Максим.
— Поедем.
Мы ушли, ни с кем не прощаясь. Дети ночевали у моей мамы. Дома Максим снял пиджак, рухнул на диван и уставился в телефон. Я пошла в душ, потом легла в кровать.
Потолок над головой был ровный, белый. Краску для него я выбирала сама три года назад — во время того самого ремонта, за который тоже платила я.
Я лежала с открытыми глазами и не спала. Но впервые за много лет мне не пришлось считать про себя, чтобы успокоиться. Считать больше было нечего. Все цифры я уже назвала вслух.
Прошло три недели.
Виктор Андреевич не позвонил ни разу. Максим по воскресеньям ездит к нему один. Возвращается молчаливый, ужинает почти без слов и ложится на диван.
На третий день после юбилея Оксана прислала сообщение: «Ты унизила папу перед его друзьями. На его собственном празднике. В семье так не поступают».
Я прочитала и не ответила. Потому что именно эту фразу — «в семье так не поступают» — я повторяла про себя все эти годы. Только смысл у неё был совсем другой.
Мария с работы написала: «Мой муж до сих пор вспоминает. Говорит, так спокойно и точно ещё никто никому не отвечал. Уважение».
Коллега Максима, Дмитрий, передал через него:
— Жена у тебя молодец. Отец твой давно перегибал.
А вчера неожиданно позвонила свекровь из Львова. Елена Сергеевна. Я вообще не думала, что она станет вмешиваться.
— Ирина, — сказала она тихо. — Оксана мне всё рассказала. Я не собираюсь тебя ругать. Но ты же понимаешь: он уже пожилой человек. Ему шестьдесят пять. Он всю жизнь всё строил своими руками. Ему больно.
— Мне тоже было больно, Елена Сергеевна. Четырнадцать лет.
На другом конце повисла пауза.
— Я знаю, — произнесла она наконец. — Поэтому я когда-то и уехала.
И отключилась.
Вчера Максим спросил:
— На майские к отцу поедешь?
— Нет, — сказала я. — Если он хочет поговорить, пусть сам позвонит. Но извиняться он должен не только передо мной. При тех же людях пусть скажет, что был неправ.
Максим посмотрел на меня так, словно я предложила ему прыгнуть с крыши.
— Он этого не сделает, — сказал он. — Ты же понимаешь.
— Понимаю.
Полина спрашивает, почему мы больше не ездим к дедушке. Кирилл молчит. Ему тринадцать, он уже многое видит и сам делает выводы. На прошлой неделе он вдруг сказал:
— Мам, дед у нас упрямый. Но ты тоже.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, а он улыбнулся. И я промолчала.
Я продолжаю ходить на работу. Проверяю протоколы. Оплачиваю детские занятия. Живу в квартире, которую мне не дарили, но которую я сама довела до нормального состояния.
Виктор Андреевич молчит. Половина его гостей считает меня грубиянкой. Другая половина уверена, что он получил то, что заслужил.
Все они слышали, как он меня оскорбил. И все они слышали, как я ответила.
Теперь одни звонят ему, другие — мне.
Так кто из нас перешёл черту?