Максим вглядывался в ряды, явно высматривая нас. Заметил меня — лицо сразу озарилось улыбкой. Потом его взгляд скользнул по залу в поисках отца. Рядом со мной было пусто. Сын вопросительно приподнял брови. Я едва заметно покачала головой.
Когда ему вручили диплом, он спустился со сцены и подошёл ко мне — больше никого не искал. Крепко обнял и, уткнувшись мне в плечо, тихо произнёс:
— Мам, я больше не буду его приглашать. Никуда.
Дома я уложила Максима спать, поцеловала в висок и закрыла дверь его комнаты. Потом села на кухне, включила тусклый свет над столом и достала папку, которую в телефоне переименовала в «Олег». В ней — фотографии чеков. К тому моменту их накопилось двадцать три. Два гостиничных счёта. Шесть разных кафе. Три покупки в парфюмерных. Один ювелирный — серьги за четырнадцать тысяч гривен. Я никогда их не видела. Ни коробки, ни намёка.
Дмитро вернулся около двух ночи. От него тянуло дешёвым игристым и тем самым сладковатым «Ирисом», который я уже различала безошибочно. Я не посмотрела в его сторону.
— Максим сегодня получил диплом, — сказала спокойно, почти бесцветно. — Ты пропустил.
— Чёрт… забыл. Маш, прости. Мы с Олегом там…
— Не надо, — оборвала я и поднялась. — Только не сегодня. Без Олега.
Он постоял посреди кухни, будто ждал продолжения. Не дождался. Потом ушёл не в нашу спальню, а в гостевую. Впервые за восемнадцать лет. И я не стала его возвращать.
Той ночью всё стало кристально ясно. Я лежала одна и думала: «Мне уже всё известно. Внутри я это дело выиграла. Осталось решить, как вынести приговор». До шести утра я перебирала варианты. И к рассвету решение было принято.
Приговор будет один. Такой, после которого никто и никогда в этой семье не скажет мне: «Ты всё выдумала».
Для этого мне нужна была Галина.
Двадцать второго февраля Дмитро с утра развалился на диване в спортивных штанах, пил кофе и смотрел «Формулу‑1». В одиннадцать он поднялся, оделся и, уже у двери, бросил:
— Заеду к Олегу в гараж, надо с машиной разобраться.
Я молча протирала стол и только кивнула. Когда дверь захлопнулась, сняла резиновые перчатки, вымыла руки и набрала Оксану.
Она ждала этого звонка. Две недели — с тех пор как я показала ей папку с чеками.
Через четыре минуты её учебный «Солярис» стоял у подъезда. В салоне — три камеры: спереди, сзади и внутри, над зеркалом. Я села рядом.
— Сначала на Первомайскую, к Галине Васильевне, — сказала я. — Потом в кооператив «Автолюбитель».
Оксана кивнула. Без лишних вопросов.
Галине Васильевне семьдесят три. Бывшая учительница географии, тридцать пять лет в пятой школе. Седые волосы уложены высокой башней, на лацкане домашнего жакета — камея. Голос тот самый, от которого десятилетиями стихали школьные коридоры. В семью она приняла меня в две тысячи восьмом, как родную дочь. Мы вместе пекли куличи, красили забор на даче, вязали Максиму шарфы. Я заходила к ней каждую неделю, она к нам — по воскресеньям. Дмитро был её единственным сыном, её гордостью. Но правду она ставила выше материнской слепоты. Я это знала точно. Вспоминала, как ещё в две тысячи десятом она жёстко отчитала его за ложь про премию.
Я поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь распахнулась почти сразу.
— Машенька? В субботу? Что случилось?
— Галина Васильевна, соберитесь, пожалуйста. Нам нужно съездить в одно место. Будет непросто. Я рядом.
Она внимательно всмотрелась в моё лицо. Молча. Почти минуту.
— Это про Диму?
— Да.
— Давно пора, — тихо сказала она.
Она надела пальто, застегнула все пуговицы до самого верха, взяла сумочку. В машине села на заднее сиденье прямо, как примерная ученица. Мы тронулись.
До «Автолюбителя» — минут двадцать по Заречной. Гараж №18 — третий ряд от ворот, красные створки с белой полосой. Над дверью всё ещё наклейка «MOSCOW 2018» — я сама её клеила во время чемпионата мира. Напротив — кусты сирени, сейчас голые, зимние.
Наша «Октавия» стояла у въезда. Рядом — бордовый «Солярис» с плюшевым зайцем на панели. Не наш.
Оксана припарковалась в нескольких метрах и включила внутреннюю камеру.
— Запись идёт, — коротко сказала она.
Я помогла Галине Васильевне выйти. Она шла ровно, не сутулясь. Я поддерживала её под локоть. У ворот гаража достала из сумки маленький кожаный футляр. В нём — второй ключ, который Василь изготовил для меня в июне две тысячи двадцать пятого.
Дверь открылась почти бесшумно.
Внутри горел свет. На старом раскладном диване, который Дмитро когда-то притащил «для удобства», сидела девушка лет двадцати пяти — может, двадцати шести. На ней был его бежевый свитер поверх красной кофты. Коралловая помада, гладкое молодое лицо. В руке — бокал игристого.
Дмитро стоял у маленького столика с бутылкой. Он увидел меня. Потом — мать. Бутылку не выронил. Просто побледнел — театрально, почти ненатурально.
— Мам… — прошептал он. — Это не то, что ты думаешь.
Галина Васильевна не двинулась с места. Я почувствовала, как её пальцы в моей ладони едва заметно дрогнули — на мгновение. Потом она сделала шаг вперёд.
— Добрый день, — обратилась она к девушке.
Та поспешно поднялась, поставила бокал и вытянулась, будто перед учителем.
— Здравствуйте.
— Как вас зовут?
— София.
— София. И давно вы встречаетесь с моим сыном?
— Одиннадцать месяцев, — тихо ответила она.
Я посмотрела на Галину Васильевну в профиль. Ни один мускул на лице не дрогнул. Только камея на лацкане слегка качнулась от её дыхания.
— София, — произнесла она медленно, своим учительским голосом, от которого когда-то замирали целые классы. — Я — Галина Васильевна, мать Дмитро. А это Мария, его жена. Уже восемнадцать лет. И у них есть сын, Максим, семнадцати лет, будущий студент Бауманки. Вам это известно?