София молчала. Казалось, слова свекрови повисли в воздухе и придавили всех троих.
— Вам это известно? — повторила Галина Васильевна, уже глядя не на девушку, а прямо на сына.
София едва слышно ответила:
— Нет…
— Дмитро, — свекровь перевела взгляд на него. — Объясни мне, пожалуйста, ради чего я сегодня сюда приехала?
Он растерянно открыл рот, будто собирался что‑то сказать, но звука не вышло. Закрыл. Снова попытался. И произнёс жалкую фразу человека, загнанного в угол собственной неправдой:
— Мам… так получилось.
— Ничего «не получилось», — спокойно возразила она. — Это ты так устроил. В семьдесят девятом я впервые взяла тебя на руки и поклялась себе вырастить достойного мужчину. Похоже, я не справилась. Значит, это моя ошибка.
Она развернулась и направилась к машине. Шла ровно, не сутулясь, как всегда. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за воротами. Потом вернулась в гараж.
Из сумки я достала серую папку на кнопке — самую обычную, канцелярскую. Внутри лежали копии документов. Мы с Оксаной собирали их почти две недели.
— София, — обратилась я к девушке. — Это для вас.
Она подняла глаза. Ни дерзости, ни вызова — только растерянность двадцатипятилетнего человека, который внезапно понял, что земля под ногами не такая уж твёрдая.
— Что это?
— Договор кредита в «Ренессанс Банке» на восемьсот тысяч гривен. Оформлен в мае прошлого года. Вот график выплат по ипотеке — по нашей квартире с Дмитро. Остаток долга — миллион четыреста. Квартира приобретена мной до брака, разделу не подлежит. И справка о будущих алиментах — двадцать пять процентов от дохода до совершеннолетия Максима. Теперь эти бумаги ваши. Забирайте вместе с ним.
Я положила папку рядом с её бокалом шампанского. София не притронулась. Дмитро шагнул ко мне:
— Мария, подожди. Давай спокойно поговорим…
— Мы уже восемнадцать лет «спокойно разговариваем», — ответила я. — Домой тебе пока возвращаться не стоит. Замки менять не буду, но твоих вещей там больше нет. Они у Оксаны, в гараже этажом выше. Если попросишь вежливо, она отдаст. И ещё.
Я протянула ему второй лист.
— Заявление на развод. Подпиши сейчас. В пятницу подам в ЗАГС. Квартиру делить не будем. Машина остаётся тебе. Гараж — совместное имущество, продадим и разделим пополам. Максим пока не хочет с тобой разговаривать. Если захочешь восстановить отношения — это уже твоя работа.
Он взял бумагу. Руки заметно дрожали. За восемнадцать лет я ни разу не видела, чтобы у него тряслись пальцы. Даже в две тысячи девятом, когда мы стояли одиннадцать часов под роддомом, он был спокоен. А сейчас — дрожали.
Он расписался. Положил лист на столик рядом с шампанским, поставил подпись шариковой ручкой. Я забрала документ и вышла. Дверь за собой не закрыла.
Оксана сидела за рулём. Галина Васильевна — на заднем сиденье. Я устроилась рядом.
— Поехали, — сказала я. — Галина Васильевна, может, зайдёте ко мне на чай?
— Зайду, — тихо ответила она. — С мятой, если есть.
Прошло два месяца.
Дмитро живёт у матери. Она пустила его, но прощения не дала. Кормит, как всегда, аккуратно и вовремя, но разговаривает только по необходимости: «Доброе утро» и «Спокойной ночи». Всё остальное — тишина. «Разговаривать начнём не скоро», — сказала она мне. Ей семьдесят три, и спешить ей некуда.
София исчезла уже на следующий день. Когда выяснилось, что кредит на восемьсот тысяч был оформлен на неё по доверенности, — иллюзии закончились. Про ипотеку и алименты она, возможно, так и не узнала. Мне, честно говоря, всё равно.
Дмитро пишет. «Мария, дай шанс». «Я всё понял». «Я хожу к психологу». Я не отвечаю. Оксанa нашла мне адвоката — первое заседание назначено на двадцать второе мая. Документы по имуществу он подписал без скандала. Машину забрал. Мне и метро удобно — рядом две линии.
Максим в марте сдал первый экзамен — физику, девяносто два балла. В апреле — математика, внутренний экзамен в Бауманке он уже прошёл. Отца никуда не приглашает. На своё восемнадцатилетие дверь ему всё же открыл и сказал: «Спасибо, что приехал, папа. Но я тебя не звал». И закрыл. А Галина Васильевна уже сидела у внука в комнате — она была внутри.
Я же впервые за долгие годы в марте поехала одна во Львов, на десять дней. Купила путёвку в санаторий «Родник» за свои накопления. Ходила по терренкурам, пила минеральную воду, смотрела на холмы и позволяла себе ни о чём не думать. Оксана приезжала на выходные — мы сходили в филармонию. Я смеялась громко. Раньше смех у меня был почти бесшумный.
Тёмно‑синее платье, в котором я встречала свои сорок пять и так и не дождалась мужа, я надела на открытие сезона в Доме культуры. Меня сфотографировали. Снимок стоит теперь в рамке на работе. На нём я — совсем другая.
Вчера вечером позвонила Галина Васильевна. Мы созваниваемся раз в неделю.
— Мария, — сказала она. — Мне его жалко. Но тебя я любила восемнадцать лет и любить буду. Ты поступила правильно. Только иногда думаю — стоило ли мне тогда ехать с тобой. Я старая. Сердце теперь болит вдвойне.
И я думаю об этом же.
Я привезла пожилую женщину туда, где её сын изменял. Открыла гараж своим ключом, который сделала тайком. Записала всё на три камеры в учебной машине. Передала молодой девушке папку с долгами и обязательствами. Разрушила последнюю материнскую иллюзию. Поставила взрослого мужчину в положение, когда у него тряслись руки.
Из‑за одиннадцати месяцев «гаражной» любви. Из‑за одиннадцати месяцев лжи.
Перешла ли я границу? Или правильно сделала, что не позволила его матери до конца жизни оправдывать собственного сына?