Он прожёг меня взглядом несколько секунд, затем фыркнул:
– Ладно, видимо, сегодня просто не в духе.
Сделал себе бутерброд с сыром и уехал на работу.
К вечеру я приготовила ужин — овощное рагу с куриной грудкой. Рассчитала порции на себя и детей.
Богдан вернулся около восьми. Зашёл на кухню, приподнял крышку кастрюли:
– О, рагу! Отлично, я как раз голодный.
– Это для детей, – спокойно ответила я. – Там на троих.
Он посмотрел на меня снова. На этот раз без тени улыбки.
– Оксанка, ты вообще в порядке?
– Более чем.
– Это что, демонстрация протеста?
– Это новая расстановка сил, – ровно сказала я. – Помнишь, как ты назвал меня при друзьях обслугой? Так вот, обслуга уволилась. С сегодняшнего дня я занимаюсь собой и детьми. Всё, что связано с тобой, – на твоей ответственности.
Богдан усмехнулся. Смех вышел сухим, снисходительным.
– Серьёзно? Ты из-за шутки завелась? Оксанка, это была ШУТКА. Мужики так разговаривают. Ты что, совсем разучилась понимать юмор?
– Возможно, – кивнула я. – Вот и посмеёмся вместе, когда ты освоишь яичницу.
Я собрала детские тарелки, отнесла их к раковине и вымыла. Свою тоже.
Его тарелка так и осталась стоять на столе.
Первые три дня Богдан ходил с видом глубоко задетого человека. В офисе демонстративно заказывал еду с доставкой. Дома перебивался бутербродами, йогуртами из холодильника и покупной пиццей. Футболки менял ежедневно, стремительно исчерпывая запас чистых.
Я жила как обычно — но только для себя и детей. Готовила, убирала, стирала. Его вещи лежали там, где он их оставлял. Ботинки у входа — ровно там, куда их скинул. Чашки — в раковине, немытые.
Злата заметила изменения.
– Мам, а почему папины рубашки лежат на кровати?
– Потому что папа их туда положил.
– А ты почему не убираешь?
– Это папины вещи. Он сам с ними разберётся.
– А если не разберётся?
– Значит, научится.
Она смотрела на меня серьёзными карими глазами — такими же, как у Богдана, — и я буквально видела, как в её голове складывается новая картинка мира.
– Это из-за того, что папа сказал дядям?
Я замерла.
– Ты слышала?
– Угу. Я у окна стояла. Папа сказал, что ты как обслуга.
Голос у неё был спокойный, безэмоциональный. Дети в восемь лет — наблюдатели без права на иллюзии. Они всё замечают и делают выводы.
– Злата, – я присела перед ней, – папа сказал глупость. Взрослые иногда тоже говорят глупости. И если чьи-то слова ранят, важно показать, что так нельзя.
– Как в школе? Когда Давид обозвал Люба, и она перестала с ним дружить?
– Примерно так.
– И ты теперь с папой не дружишь?
Я взяла её ладошки в свои.
– С папой я разберусь сама. Это взрослые вопросы. Ты просто запомни: мама уважает себя. И тебя уважает. И хочет, чтобы ты тоже всегда уважала себя.
Злата кивнула, потом крепко обняла меня — по-детски, с запахом яблочного сока и цветных карандашей.
На четвёртый день у Богдана закончились чистые носки.
В семь утра он выскочил из спальни взъерошенный, с одним носком в руке.
– Оксанка, где мои носки?
– Думаю, в корзине для грязного белья.
– А чистые где?!
Я намазывала Матвею хлеб мягким сыром.
– Не знаю. Я твои вещи не стирала.
– Что?!
– Решила не вмешиваться в твои дела.
Богдан побагровел. За эти дни я впервые увидела на его лице неподдельную злость.
– Ты издеваешься?!
– Нет.
– Мне через час на работу! Я не могу без носков!
– У тебя есть двадцать минут. Режим быстрой стирки — пятнадцать. Если понадобится, высушишь феном.
– Ты хочешь, чтобы я сам стирал себе носки?!
Я наконец подняла на него взгляд.
– Богдан. Тебе сорок один. Ты руководишь отделом из восьми человек. Заключаешь сделки на миллионы, продавая экскаваторы и бульдозеры. Думаю, с кнопками стиральной машины ты тоже справишься.
Он застыл в дверях кухни — с одним грязным носком в руке — и смотрел на меня так, словно я только что перевернула его картину мира.