– Ты… ты с ума сошла, – выдохнул он, глядя на меня так, словно я заявила, что Земля плоская. – Это ненормально. Жена должна…
– Жена – не прислуга, – перебила я. – Это, кстати, ты сказал. Вернее, сравнил меня с прислугой. А знаешь, чем жена отличается от обслуживающего персонала? Прислуге платят. У неё есть график. И она вправе уволиться. А жена, по твоей логике, обязана вкалывать бесплатно, без выходных и круглосуточно. Так вот. Эта «прислуга» уволилась. Нужен сервис – плати или делай всё сам.
Он замолчал.
Матвей спокойно доедал бутерброд, будто ничего особенного не происходило. Злата уткнулась в тарелку, но по её напряжённым плечам было понятно – она слушает каждое слово.
– И всё из-за одной фразы? – наконец произнёс Богдан. – Из-за дурацкой шутки при друзьях?
– Нет, – ответила я. – Из-за одиннадцати лет. Одиннадцати лет, в течение которых я тащила всё на себе. Работала полный день, а потом возвращалась домой на вторую смену.
Я планировала, организовывала, держала в голове тысячу мелочей, заботилась, мыла, стирала, готовила – а ты «не вмешивался в бытовуху». За все эти годы ты ни разу не сказал «спасибо», потому что считал это само собой разумеющимся. А та фраза просто расставила точки над «и». Ты сам обозначил мою роль – обслуга. Что ж, у обслуги бывает забастовка.
Богдан открыл рот, собираясь возразить, но я уже поднялась.
– Мне пора. Детей в школу и сад отвезу сама. Ужин в холодильнике – для них. Ты взрослый мужчина, разберёшься.
Я вышла, оставив его в дверях с грязным носком в руке.
Следующие три дня Богдан делал вид, что меня не существует. Заказывал доставку, купил в торговом центре упаковку дешёвых синтетических носков – они натирали ему ноги, – и демонстративно складывал свои вещи в отдельную корзину.
Со мной он не разговаривал. Только с детьми – нарочито бодрым тоном, будто старался доказать, что всё прекрасно.
Но к седьмому дню бодрость закончилась.
Вернувшись с работы, я увидела Богдана на кухне. Он стоял перед распахнутым холодильником с таким выражением лица, словно только что узнал, что его банковский счёт обнулился.
– Есть нечего, – сказал он.
– Там котлеты, – спокойно ответила я, снимая пальто. – Детские. Если попросишь, дам рецепт.
– Я не умею готовить!
– Никто не рождается с этим умением.
– Оксанка, хватит! – Он захлопнул дверцу холодильника. – Это уже не смешно. Ты меня наказываешь, как мальчишку! За что?!
Я аккуратно повесила пальто в шкаф, не спеша повернулась к нему.
– Ты прекрасно знаешь – за что.
– За какую-то дурацкую шутку! Которую я даже не помню!
– Вот именно. Ты её не помнишь. Для тебя это была мелочь, брошенная вскользь фраза. А для меня – приговор. Ты НАЗВАЛ меня прислугой при своих друзьях. Они рассмеялись. А ты даже не попытался поправиться, не сказал: «Я шучу» или «На самом деле я ценю всё, что делает Оксанка». Ты просто продолжил есть шашлык, который я мариновала с шести утра.
– Ты всё преувеличиваешь!
– Правда? Тогда ответь. Сколько раз за последний год ты готовил ужин?
Он молчал.
– Сколько раз убирал квартиру?
Тишина.
– Сколько раз водил детей к врачу? Ходил на собрания? Покупал им одежду?
– Я работаю! – сорвался он. – Я зарабатываю! На этот дом, на еду, на одежду!
– И я работаю! – впервые за неделю я повысила голос. – Я тоже приношу деньги! Треть нашего бюджета – моя! И при этом на мне весь дом! Весь быт! Все дети! А ты приходишь и падаешь на диван с телефоном, потому что это, видите ли, «не мужское дело»!
Дверь приоткрылась, из комнаты выглянула Злата. Я заметила её и понизила тон:
– Иди к себе, Злата. Мы с папой просто разговариваем.
– Очень громко разговариваете, – заметила она и скрылась.
Богдан прошёл в гостиную, тяжело опустился на диван и закрыл лицо руками.
– Чего ты хочешь? – глухо спросил он. – Чтобы я извинился?
– Нет.