поднял его повыше и, широко улыбаясь, объявил:
— За Марину! Мне с женой повезло — золото, а не женщина. Всё успевает, всё умеет, дом держит так, что придраться не к чему!
Гости потянулись бокалами друг к другу. Я тоже взяла свой, приподняла — и тут же опустила на стол. Не сделала ни глотка.
— Виктор, — произнесла я.
Он обернулся ко мне всё с той же довольной улыбкой.
— Ты меня сегодня так и не поздравил.
— Так я же только что тост сказал!
— Тост ты сказал для всех. Чтобы красиво прозвучало за столом. А мне — лично — ты не сказал ничего. Ни утром, ни днём. За восемь лет ни подарка, ни открытки, ни даже пары тёплых слов.
За столом будто воздух застыл. Олег медленно положил вилку на тарелку. Наталья опустила глаза и стала смотреть в салат, словно там было что-то очень важное.
— Марина, — Виктор сразу изменился в лице. — Давай не при всех.
— Нет, именно при всех. Потому что при всех у тебя я “жена — золото”. А дома я просто: “Марина, подай”, “Марина, убери”, “Марина, помой”, “Марина, принеси”.
— А что такого? — неожиданно вмешалась Тамара Сергеевна. — Женщина в доме этим и занимается. Испокон веков так было.
Я перевела взгляд на неё. Потом на Виктора. Потом посмотрела на накрытый стол: пять часов у плиты, примерно тысяча двести гривен моих денег и ни одного нормального “спасибо”.
— Я подала на развод, — сказала я ровно.
Тишина сразу стала другой. Не просто неловкой — тяжёлой, плотной.
— И нет, мне совершенно не важно, что в вашей семье принято считать “женскими обязанностями”, — я снова посмотрела на Тамару Сергеевну. — Четырнадцать часов каждую неделю на готовку. Три тысячи двести гривен в месяц на продукты для его приятелей. Восемь лет — без единственной благодарности. Я всё посчитала, Виктор. Я товаровед по профессии. С цифрами у меня порядок.
Виктор сначала побледнел. Потом лицо у него налилось красным. Через секунду он снова стал серым.
— Ты сейчас шутишь?
— Нет.
— Марина, ты, наверное, перебрала.
— Я вообще не пила. Мой бокал полный, можешь сам посмотреть.
Я кивнула на стол.
— Документы уже у юриста. Квартира моя: мама оформила дарственную ещё до нашего брака. Тебе есть где пожить — у Тамары Сергеевны. Она заодно объяснит тебе подробнее, какие бывают обязанности у женщин.
Игорь первым поднялся из-за стола. Молча, не глядя ни на кого, вышел в коридор. Следом за ним почти сразу ушёл Денис. Олег сжал руку Натальи, они тоже встали.
Тамара Сергеевна сидела багровая, открывала рот, но слова будто застревали.
— Ты не имеешь пра…
— Имею, — перебила я. — Право появляется тогда, когда человек восемь лет работает, готовит, стирает, моет, покупает, терпит — а потом понимает, что с него довольно. Вот это и есть моё право.
Виктор тяжело опустился обратно на стул. Его привычная громкость куда-то исчезла. Передо мной сидел уже не хозяин праздника и не мужчина, раздающий указания, а постаревший человек в растянутой футболке, с обвисшим животом и пустыми руками.
Я вышла из-за стола и ушла на кухню. Поставила чайник.
Пальцы дрожали так сильно, что чашка ударилась о блюдце и звякнула на всю кухню. Полминуты я просто стояла рядом и слушала, как внутри чайника начинает шуметь вода. И ровно столько же из комнаты не доносилось ни звука.
Потом послышались шаги. Входная дверь хлопнула один раз. Потом второй. Потом третий.
Я налила себе чай и села на табурет. В квартире стало тихо. Впервые за восемь лет — по-настоящему тихо.
Прошло два месяца.
Виктор перебрался к матери. Забрал свои удочки, телевизор и три коробки с вещами. Потом подал встречный иск — захотел делить имущество. Юрист позвонил мне и спокойно объяснил: квартира моя, тут у Виктора никаких шансов. Делить, скорее всего, будут мебель и машину.
Алине он звонит раз в неделю. Каждый раз жалуется. Говорит, что это я разрушила семью. Что “нормальная жена” не устраивает сцен при посторонних. Что Тамара Сергеевна вечерами плачет.
Алина однажды не выдержала и ответила ему:
— Пап, мама восемь лет была тебе одновременно женой, поваром и уборщицей. И всё это бесплатно.
После этих слов он бросил трубку.
Теперь я живу одна. Готовлю только для себя — двадцать минут, а не три часа. Возвращаюсь с работы, ставлю чайник, сажусь на кухне и пью чай в тишине. Из комнаты никто не орёт. Никто не требует закуску. Никто не считает моё время чем-то само собой разумеющимся.
Недавно я снова достала ту самую тетрадь в клетку, где вела подсчёты. Если округлить, за восемь лет я потратила на его быт около четырёх тысяч часов. А на его гостей ушло больше двухсот восьмидесяти тысяч гривен. Я закрыла тетрадь и убрала её обратно на полку.
Вот скажите — мне надо было снова промолчать? Дотянуть до того момента, пока квартира окончательно не опустеет сама? Или всё-таки я правильно сделала, что в собственный день рождения, при его друзьях и его матери, поднялась и сказала: хватит?