— Марина, через час народ придёт. Придумай что-нибудь к столу.
Дмитрий бросил это из прихожей, даже не разувшись. А я в это время стояла у плиты и грела себе суп — первый нормальный кусок за день после девяти часов на складе. Работа товароведом — это не кресло у компьютера. Это постоянная беготня, больная спина, накладные, пересчёты, коробки и вечная усталость в ногах.
Лет восемь назад Дмитрий почти незаметно перестал участвовать в домашних делах. Не в один день, конечно. Сначала перестал мыть за собой тарелки. Потом мусор стал почему-то только моей заботой. Затем он «разучился» ходить в магазин. Алина тогда ещё жила с нами, ей было четырнадцать, и как-то раз она спросила:
— Мам, папа у нас вообще хоть что-то по дому делает?
Я тогда промолчала. Потому что честный ответ был слишком простой: нет, ничего.
— Какие ещё гости? — спросила я, не оборачиваясь.
— Виктор с Игорем зайдут. Посидим немного, поговорим.
— Дмитрий, я домой пришла всего полчаса назад.
— И что теперь? Нарежь колбасы, сделай какой-нибудь салат. Ты же это быстро умеешь.
Он уже прошёл в комнату и включил телевизор. По паркету зашлёпали тапки. Растянутая домашняя футболка, выпирающий мягкий живот, равнодушный голос из зала. Двадцать шесть лет брака — и всё, что от них осталось сейчас, это звук его шагов и распоряжения из другой комнаты.
Я стояла возле плиты и смотрела на собственные руки. Сухая кожа, коротко подстриженные ногти. Эти руки только за последний месяц приготовили тридцать один ужин.
Виктор с Игорем пришли к девяти. За оставшийся час я успела настрогать три салата: из помидоров, из огурцов и капустный. Потом нажарила картошки сразу на двух сковородках — одной на троих мужчин всё равно оказалось бы мало. Достала из морозилки котлеты, разогрела их, нарезала хлеб, выложила в тарелку солёные огурцы. Поставила масло, горчицу, перец. После рабочего дня я ещё два часа провела у плиты, и ноги ныли так, что приходилось опираться бедром о холодильник, чтобы не сесть прямо на пол.
Виктор и Игорь ели, запивали всё пивом и оживлённо спорили о рыбалке. Дмитрий смеялся громче всех, хлопал Виктора по плечу и с жаром рассказывал про какую-то щуку. Я сидела на кухне над своим супом — тем самым, который собиралась съесть ещё до его объявления о гостях. Суп давно остыл. Дмитрий заглянул ко мне только один раз — взять хлеб. Молча отрезал половину батона и так же молча ушёл обратно.
— Марина, а картошечки ещё можно? — донёсся из комнаты голос Виктора.
Я поднялась и поставила жариться ещё одну сковородку. Виктор, конечно, ни в чём не был виноват. Он просто не знал, что я на ногах с семи утра.
Разошлись они только в половине двенадцатого. На столе остались четыре грязные тарелки, три стакана, пустые бутылки, крошки и пятна от пива на скатерти. Котлет не осталось ни одной. Даже маленького кусочка.
— Дмитрий, — сказала я тихо. — Убери после себя.
— Завтра. Я устал.
Он уже развалился на диване. Через минуту комнату заполнил храп.
Я подошла к раковине, посмотрела на гору посуды и вдруг поняла, что больше не могу. Просто развернулась и ушла спать. Ни одной тарелки я тогда не вымыла.
Утром Дмитрий спросил так, будто произошло что-то из ряда вон выходящее:
— А почему посуда с вечера грязная стоит?
Я поправила очки на переносице и спокойно ответила:
— Потому что я тоже устала.
Он уставился на меня с таким видом, словно я заговорила на незнакомом языке. Потом только пожал плечами и ушёл.
Через неделю всё повторилось.
Спустя месяц я достала тетрадь — самую обычную, школьную, в клетку. Профессия товароведа приучает считать всё до копейки. Я записала: продукты для январских посиделок — восемь тысяч двести рублей. Из моего кошелька. Дмитрий за весь месяц сходил в магазин дважды, и оба раза — исключительно за пивом для себя.
Потом я начала считать время. На одну только готовку уходило четырнадцать часов в неделю. И это без уборки, стирки, глажки и прочих «мелочей», которые почему-то всегда становились моими. За тот же срок Дмитрий выполнял ровно одно домашнее действие: выносил мусорный пакет, если тот стоял прямо у двери и мешал ему пройти.
В феврале я обнаружила, что из коробки на антресолях исчезли деньги. Двадцать три тысячи. Мы откладывали их на новую стиральную машину, потому что старая уже полгода подтекала. При каждой стирке я подставляла под неё таз — оранжевый, пластиковый, с трещиной по краю. Дмитрий этот таз обходил так же равнодушно, как обходят лишний стул в комнате.
— Дмитрий, где деньги из коробки? — спросила я.
Он даже головы от телевизора не повернул. На экране шёл футбол.
— Удочку купил. Японскую. Там распродажа была.