Тёмные, чуть прищуренные, с тем самым усталым выражением, которое я сама видела в зеркале все эти восемь лет — выражением женщины, привыкшей стоять у плиты и молчать.
— Мам, — почти шёпотом спросила Алина. — Он это всерьёз?
Я ничего не сказала. Просто вышла в комнату и поставила тарелку на стол перед Дмитрием. Он даже не посмотрел на меня: сидел, разливал пиво по стаканам, будто всё происходило само собой.
— А солёные огурчики есть? — поинтересовался Игорь.
— В холодильнике, — небрежно бросил Дмитрий. — Марина, принеси.
Я осталась стоять посреди комнаты. За столом сидели трое мужчин. И все трое ждали, что я сейчас развернусь и послушно пойду на кухню.
— Сам принеси, — спокойно произнесла я.
В комнате сразу стало тихо. Дмитрий медленно поднял голову.
— Что?
— Холодильник на кухне. Дорогу ты знаешь.
— Марина, не устраивай сцен при людях.
— Вот именно при людях и скажу. Я тебе не прислуга, Дмитрий.
Он несколько секунд смотрел на меня, потом резко поднялся и ушёл на кухню. Игорь уткнулся взглядом в свою тарелку. Третий гость, тот самый малознакомый мужчина, неловко кашлянул. Алина из дверного проёма незаметно показала мне большой палец.
Дмитрий вернулся с банкой огурцов, поставил её на стол и молча сел. До конца вечера он со мной больше не разговаривал. Кирилл то и дело переводил глаза с него на меня, Игорь жевал молча. Гости засиделись недолго и разошлись рано, около десяти.
Когда я убирала со стола, Алина зашла на кухню.
— Мам, — сказала она негромко. — И давно это у вас так?
— Давно.
— Почему ты всё это терпишь?
Я поставила грязную тарелку в раковину и замерла. Вопрос был простой. И страшный. Почему терпела? Сначала говорила себе: ради Алины. Она маленькая, ей нужна семья, отец рядом, нормальный дом. Потом Алина уехала в Полтаву учиться, и это объяснение само собой исчезло. Но осталась привычка. Привычка промолчать. Привычка нести. Привычка мыть тарелки после чужих людей в собственной квартире, будто так и должно быть.
— Не знаю, — ответила я честно.
Ночью Дмитрий бросил в темноту:
— Ты меня сегодня опозорила.
Я лежала на спине и смотрела в потолок.
— Нет, — сказала я. — Ты сам себя позоришь. Каждый раз.
Он отвернулся к стене. Через минуту уже храпел.
А я не спала и считала. Восемь лет. Это две тысячи девятьсот двадцать дней. Почти столько же ужинов. Почти столько же стирок. Горы посуды, кастрюль, рубашек, носков. И ни одного обычного человеческого «спасибо». Ни одного.
Через неделю должен был быть мой день рождения. Пятьдесят лет.
Я готовилась не к празднику. Я готовилась встретить свои пятьдесят.
Утром стояла перед зеркалом, поправляла очки на переносице и думала: полвека прожито. И что у меня есть? По четырнадцать часов в неделю у плиты. Восемь лет без единого «спасибо». Двадцать шесть лет брака, из которых по-настоящему хорошими, наверное, были только первые десять.
Отмечать я не собиралась. Хотела тихого вечера: созвониться с Алиной, налить себе чаю, может быть, включить какой-нибудь старый фильм. Но Дмитрий с утра объявил так, будто уже всё решил:
— Вечером народ придёт. Тебя поздравить.
— Какой народ?
— Виктор, Игорь, Олег с женой. И мать моя заедет.
Его мать — Тамара Ивановна. Женщина, которая при каждой встрече повторяла мне одну и ту же фразу: «Хорошая жена — это надёжный тыл мужа». Шестнадцать лет подряд она произносила это с таким видом, будто открывала мне главный закон жизни.
— Дмитрий, а спросить меня ты не подумал?
— А что тут спрашивать? День рождения же. Праздник. Люди придут.
«Его люди», — подумала я. Не мои.
Алину я не звала. Полтава далеко, да и будний день. Утром она позвонила, поздравила и в конце сказала:
— Мам, держись.
И я вдруг поймала себя на мысли: почему родная дочь в мой день рождения говорит мне не «веселись», а «держись»?
Готовила я пять часов. Холодец поставила ещё с ночи. Потом оливье, селёдка под шубой, горячее, два пирога. Мука — по пятьдесят гривен за килограмм, сёмга — примерно сто шестьдесят. Всё куплено с моей карты. Дмитрий не дал ни гривны.
Гости пришли к шести. Первой вошла Тамара Ивановна. Она окинула стол взглядом и сказала:
— Нормально. Только скатерть помятая.
Дмитрий открывал вино, шутил, хлопал Виктора по плечу. Мне он не сказал ничего. Ни «с днём рождения», ни «спасибо, что приготовила». Вообще ни слова.
Все расселись. Начали есть. Тамара Ивановна попробовала холодец, поджала губы и заметила:
— Желатина многовато.
Я промолчала. Дмитрий долил ей вина.
— Мам, вкусно же. Не придирайся.
Тамара Ивановна только пожала плечами. Светлана, жена Олега, взглянула на меня и едва заметно улыбнулась. Мне показалось, что с сочувствием. А может, я просто хотела так думать.
Примерно через полчаса Дмитрий потянулся за бокалом.