Он приподнял бокал и громко, почти торжественно произнёс:
— За Марину! Мне с женой повезло — настоящее сокровище. Всё у неё спорится, всё сама сделает. В доме — порядок, стол накрыт, живи и радуйся!
Гости потянулись чокаться. Я тоже взяла свой бокал, подняла его на секунду и тут же поставила обратно. Даже губ не коснулась.
— Дмитрий, — тихо сказала я.
Он обернулся ко мне, всё ещё с довольной улыбкой.
— Что?
— Ты меня так и не поздравил.
— Так я же только что тост сказал!
— Тост был для всех. Для гостей. А мне лично ты не сказал ничего. Ни утром, ни днём. За восемь лет — ни подарка, ни открытки, ни одного тёплого слова. Вообще ни разу.
За столом будто воздух застыл. Олег медленно отложил вилку. Светлана опустила глаза в тарелку и больше не двигалась.
— Марина, — Дмитрий заметно напрягся. — Давай не при всех.
— Нет, как раз при всех. Потому что при всех ты умеешь говорить: «жена — золото». А дома у тебя одно и то же: «Марин, подай», «Марин, принеси», «Марин, помой».
— Так это женское дело, — неожиданно вмешалась Тамара Ивановна. — Испокон веков так было.
Я посмотрела сначала на неё, потом на Дмитрия, потом на накрытый стол. Пять часов на кухне. Около тысячи двухсот гривен из моих денег. И ни одного простого «спасибо».
— Я подала на развод, — сказала я.
Тишина стала совсем иной — плотной, тяжёлой, почти осязаемой.
— И нет, мне неважно, что в вашей семье принято считать «женскими обязанностями», — я перевела взгляд на Тамару Ивановну. — Четырнадцать часов в неделю у плиты. Примерно три тысячи двести гривен в месяц на продукты для его приятелей. Восемь лет без благодарности. Я всё посчитала, Дмитрий. Я товаровед, это моя профессия. С цифрами у меня проблем нет.
Дмитрий сначала побелел. Потом резко покраснел. И снова стал бледным.
— Ты сейчас шутишь?
— Нет.
— Марина, ты просто перебрала.
— Я не выпила ни глотка. Бокал полный, можешь сам посмотреть.
Я говорила спокойно, хотя внутри всё ходило ходуном.
— Заявление уже у юриста. Квартира моя: мама оформила дарственную ещё до брака. Тебе есть куда переехать — к Тамаре Ивановне. Она заодно расскажет тебе подробнее, что такое «женские обязанности».
Виктор поднялся первым и молча вышел в прихожую. Следом за ним — Игорь. Олег взял Светлану за руку, и они тоже встали из-за стола.
Тамара Ивановна сидела пунцовая, открывала рот, но слова будто застревали.
— Да ты не имеешь пра…
— Имею, — перебила я. — Право — это когда человек восемь лет работает, готовит, стирает, убирает, покупает продукты, обслуживает всех вокруг, а потом однажды решает: довольно. Это моё право.
Дмитрий тяжело опустился на стул. Его привычная уверенность исчезла. Передо мной сидел уже не хозяин дома с громким голосом, а усталый немолодой мужчина в растянутой футболке, с отвисшим животом и пустыми руками.
Я поднялась из-за стола и ушла на кухню. Включила чайник.
Пальцы дрожали так сильно, что чашка стукнулась о блюдце — звонко, на всю кухню. Я стояла и слушала, как внутри чайника начинает шуметь вода. Полминуты. И столько же — мёртвая тишина из комнаты.
Потом послышались шаги. Хлопнула входная дверь. Потом ещё раз. И ещё.
Я налила себе чай, села на табурет и впервые за много лет услышала собственную квартиру. В ней было тихо. По-настоящему тихо — впервые за все восемь лет.
Минуло два месяца. Дмитрий перебрался к матери. Унёс удочки, телевизор и три коробки своих вещей. Потом подал встречный иск — захотел делить имущество. Юрист успокоил меня по телефону: квартира принадлежит мне, шансов у него нет. Спорить будем только о мебели и машине.
Алине он звонит примерно раз в неделю. Жалуется ей. Говорит, что это я разрушила семью. Что нормальная жена не выносит такие разговоры на люди. Что Тамара Ивановна теперь каждый вечер плачет.
Алина однажды ответила ему:
— Пап, мама восемь лет была тебе и женой, и поваром, и уборщицей. Причём бесплатно.
Он сразу бросил трубку.
Теперь я живу одна. Готовлю только для себя — двадцать минут, а не три часа. Возвращаюсь с работы, ставлю чайник, сажусь на кухне. Из зала никто не орёт. Никто не требует закуску. Никто не ждёт, что я угадаю желания без слов.
Недавно я снова достала ту самую тетрадь в клетку, где вела подсчёты. Если округлить, за восемь лет я отдала его быту около четырёх тысяч часов. А на его гостей потратила больше двухсот восьмидесяти тысяч гривен. Я закрыла тетрадь и убрала её обратно на полку.
Вот скажите: мне надо было снова промолчать? Дождаться, пока квартира опустеет сама? Или я всё-таки правильно сделала, что в собственный день рождения, при его друзьях и при его матери, встала и наконец сказала: хватит?