Участок — двадцать соток. Бумаги оформлены как положено, право собственности зарегистрировано. И ещё кое-что.
Она вынула из папки белый конверт. Самый обычный, аккуратно заклеенный, с ровной старческой надписью: «Владислава. Лично».
— Мотря просила отдать вам это вместе с документами.
Владислава приняла конверт. Он оказался почти невесомым. Внутри лежал один лист, исписанный тем же аккуратным почерком.
«Владислава, здравствуй. Ты меня, наверное, не вспомнишь. А я тебя помню. Ты приезжала ко мне с Ганна, ела моё варенье и играла с кошками. Тебе было десять лет, и ты сказала: «Мотря, у вас тут как в сказке. Я бы тут жила и никуда бы не уезжала». Я это запомнила. Дом крепкий. Стены надёжные, печка исправная, во дворе колодец. Только прошу: не продавай его хотя бы первый год. Поживи здесь. Прислушайся к себе. А потом решишь. Храни тебя Бог. Твоя Мотря».
Владислава читала, и внутри поднималась тихая дрожь. Она совсем не помнила тех слов. Ей тогда было всего десять — детская болтовня, случайная фраза. А пожилая женщина хранила её в памяти тридцать лет.
Дом оказался именно таким, каким она его представляла. Деревянный, с резными наличниками. Краска кое-где облупилась, но орнамент всё ещё читался. Крыльцо со скрипучими ступенями. У забора — сирень, ещё голая, мартовская. И тишина. Густая, почти звенящая после городского шума.
Она отперла дверь ключом, полученным у нотариуса. Внутри пахнуло сухим деревом, травами и чем-то тёплым, домашним, давно забытым. В сенях — валенки, на крючке — старый платок. Кухня с деревянным столом и занавесками в мелкий цветок. Три комнаты. В самой просторной — белая печь, облицованная кафелем.
Владислава медленно обходила комнаты, касалась ладонью стен, мебели, посуды — словно на ощупь читала чужую судьбу. Мотря прожила здесь, наверное, лет сорок. Одна. Без близких. И оставила этот дом почти незнакомой девочке, когда-то сказавшей ей доброе слово.
Она вышла на крыльцо. Позади — огород, дальше забор, а за ним речка. Узкая, спокойная, с подмёрзшими берегами. За рекой — лес, тёмный, мартовский, ещё по-зимнему суровый.
Владислава достала телефон и набрала мать.
— Мам. Кажется, я поняла, что буду делать.
Конечно, все решили, что она сошла с ума.
Первой вспыхнула мать:
— Ты собираешься переехать в деревню?! С двумя детьми?! Владислава, ты серьёзно? Там ни нормальной школы, ни больницы. Вы чем питаться будете? Травой?
— Мам, я всё просчитала. В Переяславе есть школа, я звонила. До райцентра пятнадцать минут на автобусе. Дом крепкий, просто нужно заняться ремонтом.
— Заняться ремонтом! А деньги откуда?
— Найду выход.
Мать помолчала, затем тихо произнесла:
— Ты вся в отца. Он тоже говорил «найду выход», а потом…
— Мам, пожалуйста. Мне сейчас нужна поддержка, а не это «а потом».
Дети отреагировали по-разному. Ангелина — с восторгом. В двенадцать лет дом у реки — настоящее приключение. Она уже строила планы: собака, лодка, чердак.
Данило — молча. Последние полгода он почти не разговаривал. После ухода отца замкнулся, отвечал односложно, подолгу сидел в наушниках. Услышав о переезде, лишь пожал плечами:
— Мне всё равно.
Эти слова от четырнадцатилетнего мальчика звучали страшнее любого протеста.
Дмитрий позвонил через два дня.
— Мне Данило сказал. Ты правда собралась в деревню?
— В Переяслав. Да.
— Владислава… — он запнулся. — Ну зачем? Хочешь, я добавлю денег. Но не в глушь же…
— Дмитрий, это уже не твой выбор.
— Как это не мой? Дети — мои!
— Наши. И они поедут со мной. Если, конечно, не решат остаться с тобой и Елизавета.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Ладно, — наконец произнёс он. — Делай как знаешь. Только потом не говори, что я не предупреждал.
Она отключилась и глубоко вдохнула. Внутри будто проснулась сила, спавшая лет пятнадцать.
Переехали в начале апреля. Грузовик привёз из хрущёвки самое необходимое: кровати, одежду, книги, велосипед Ангелина и компьютер Данило. Квартиру Владислава решила сдавать — пятнадцать тысяч гривен в месяц. Немного, но помощь.
В первый вечер она растопила печь только с третьей попытки — в сарае остались берёзовые дрова, будто Мотря заранее позаботилась. Огонь загудел, и дом постепенно наполнился теплом. Стены тихо потрескивали.
Ангелина носилась по комнатам, заглядывала в каждый угол.
— Мам, тут настоящий чердак! С лестницей!
— Пока не поднимайся, доски могут быть трухлявые.
— Мам, а в шкафу банки! Целая полка! Это варенье?
Владислава подошла к буфету. На полке стояло около пятнадцати банок. Вишнёвое варенье, густое, почти чёрное. На каждой — бумажка с датой. Последняя — прошлым летом. У неё перехватило дыхание. Она держала банку и вспоминала себя десятилетнюю.
Данило сидел в своей комнате, молчал. Когда она принесла ему чай с бутербродом, вдруг спросил:
— Мам, а интернет тут есть?
— Пока нет. Завтра поеду узнавать.
Он кивнул. И ей показалось — едва заметно улыбнулся.
Первый месяц выдался непростым. Крыша требовала ремонта, на крыльце пришлось менять две сгнившие ступени, водопровод капризничал. Владислава, никогда прежде не державшая молотка, смотрела ролики и училась на ходу. Выходило неровно, но дело двигалось.
Данило помогал.
Соседи — пожилая пара, Мирон и Лариса — сперва присматривались настороженно. Городская, одна, с двумя детьми. Непонятно.