Тарас выскочил из комнаты, на ходу натягивая футболку и раздражённо проводя ладонью по взъерошенным волосам.
— Что теперь? — устало спросил он, переводя взгляд с матери на жену.
— Твоя мама не даёт мне даже вещи постирать! — сорвалась на крик Олена. — Она вытащила всё из машинки и выставила меня идиоткой! Я так больше не могу! Это не квартира, а режимный объект какой‑то. Везде запреты, везде контроль! Ни шагу без отчёта!
Тарас беспомощно посмотрел на Оксану.
— Мам, ну правда… Может, не стоило так резко? Постирала бы её вещи вместе со своими — что с того? Вода ведь не золотая.
Оксана медленно опустила тряпку на комод, расправила плечи и повернулась к сыну. В её глазах не было крика — только твёрдость.
— Вода по счётчикам, Тарас. И машинка куплена за мои деньги. Если барабан поцарапается из‑за её заклёпок, ремонт тоже я оплачивать буду? Или ты? За два месяца вы не отложили ни гривны. Зато я прекрасно вижу коробки от доставки, которые вы аккуратно прячете в мусор, думая, что я сплю. Суши, пицца, бургеры. Олена каждый день возвращается с кофе навынос. Это ваши средства — распоряжайтесь ими как хотите. Но в мои ресурсы не лезьте. Порошок дорогой. Техника — моя. И спокойствие — тоже моё.
Она развернулась и ушла на кухню. Олена с грохотом поставила таз на пол и разрыдалась — громко, демонстративно. Через секунду хлопнула дверь их комнаты. Тарас тяжело вздохнул, собрал разбросанные вещи и поплёлся следом — утешать супругу.
Конец месяца подкрался незаметно. Пришло время оплачивать коммунальные. Оксана достала из почтового ящика квитанцию, разложила на столе калькулятор и блокнот. Аккуратно, строка за строкой, она подсчитала общий расход, вычла свою часть и остаток разделила пополам. Сумма вышла внушительной: воду лили без меры, свет горел до глубокой ночи.
Вечером она положила перед сыном лист с расчётами. Олена сидела рядом, сосредоточенно покрывая ногти ядовито‑розовым лаком.
— Вот ваша доля за коммунальные услуги, — спокойно сказала Оксана. — До десятого числа нужно оплатить, иначе начислят пеню. Переведёте мне на карту — я закрою всё через приложение.
Тарас пробежал глазами по цифрам и нахмурился.
— Четыре тысячи? Мам, это откуда столько?
— Две с половиной — вода и водоотведение. Полторы — электричество. Платёж за содержание дома и капитальный ремонт я не включала — это моя обязанность как собственника. Вы оплачиваете только потреблённое. Всё по показаниям счётчиков.
Олена отложила кисточку и демонстративно фыркнула.
— Ничего себе справедливость! Брать деньги с родного сына за душ и свет? Он вообще‑то имеет право жить здесь бесплатно!
Оксана посмотрела на неё ровно.
— По какому закону? Назови статью. Тарас здесь даже не зарегистрирован. Я выписала его, когда он уезжал на заработки в деревню к бабушке, и обратно не оформляла. Вы находитесь в этой квартире по моей доброй воле. Если бы вы снимали жильё, платили бы и аренду, и коммуналку. Здесь аренды нет. Так что благодарите.
— Мы платить не будем! — вспыхнула Олена, поворачиваясь к мужу. — У нас бюджет расписан! Я записана на ресницы и покраску волос. Мне работу искать, нужно выглядеть прилично!
Тарас потер переносицу, будто от головной боли.
— Мам… Сейчас правда сложно. Зарплату задержали. Может, в следующем месяце сразу за два внесём?
— Нет, — отрезала Оксана. — Долги имеют привычку расти. Если вы не справляетесь с текущими расходами, о какой ипотеке мечтаете? Переводите деньги до десятого. Иначе я просто отключу вам электричество в комнате и перекрою горячую воду. Это несложно.
Она забрала кружку и ушла к себе. Из их комнаты ещё долго доносился раздражённый шёпот Олены и оправдания Тараса. На следующее утро деньги поступили на карту — молча, без комментариев.
После этого в квартире воцарилась ледяная вежливость. Олена перестала здороваться, демонстративно отворачивалась на кухне, хлопала дверцами шкафов и гремела посудой. Оксана не реагировала. Границы были обозначены: её вещи больше не трогали, счета компенсировались.
Но напряжение копилось. И однажды всё должно было рвануть.
Это произошло в середине второго месяца. Оксана отпросилась с работы — разболелась голова — и вернулась домой раньше обычного. Дверь открыла тихо своим ключом. Из глубины квартиры гремела ритмичная музыка.
Сняв обувь, она прошла на кухню — и застыла.
На столе, прямо поверх её кружевной скатерти, красовалась огромная коробка с пиццей. Вокруг — смятые салфетки, пустые бутылки из‑под газировки, пакеты. За столом сидели две незнакомые девушки в ярких свитерах и громко смеялись. Олена стояла у плиты спиной к двери, пытаясь открыть бутылку вина, зажав её между колен.
Но самое страшное было не это.
На конфорке стояла любимая кастрюля Оксаны — та самая, с толстым дном, привезённая когда‑то из Германии. Из‑под крышки валил густой тёмный дым. В воздухе висел тяжёлый запах гари — металла и расплавленного покрытия.
Оксана метнулась к плите, отодвинула растерявшуюся невестку и выключила газ. Схватив прихватку, резко подняла крышку. Внутри чернели обугленные куски мяса, намертво прилипшие к поверхности.
Музыка оборвалась. Одна из девушек, заметив выражение лица хозяйки, поспешно потянулась к колонке, пытаясь её выключить.