Марина вернулась домой после смены, занесла на кухню сумку с покупками и только затем заглянула к дочери. Она была уверена, что София сидит за учебниками, но девочка лежала на диване, повернувшись лицом к стене.
— Почему ты лежишь? Тебе плохо? — встревожилась Марина, наклонилась к ней и коснулась ладонью лба. — Температуры вроде нет. София, что произошло? — Она осторожно присела на край дивана. — В школе неприятности? Плохую оценку получила? С подругами поссорилась?
Дочь не отвечала, будто и не слышала вопросов.
— Что тебе на ужин приготовить? Макароны? Или картошку пожарить? Уроки уже сделала?
Марина чувствовала: случилось что-то неладное. Обычно София почти не выпускала из рук телефон — то музыку слушала в наушниках, то бесконечно переписывалась и болтала с подружками. А сейчас мобильный лежал на столе, экран был тёмным и безжизненным. Училась дочь хорошо, из-за оценок переживала сильно, но плохие отметки у неё случались редко.
— София, ты вообще меня слышишь? — в голосе Марины появились нотки раздражения.
— Слышу. Мам, отстань. Просто полежать уже нельзя?
— Можно, конечно. Но посмотри на меня. Скажи честно, что случилось. Не держи всё в себе.
София медленно перевернулась на спину и несколько секунд смотрела на мать. Потом, так ничего и не произнеся, снова отвернулась к стене.
— Хорошо, — Марина тяжело выдохнула. — Пожарю картошку, ты ведь её любишь.
Она вышла из комнаты, но тревога не отпускала. На кухне Марина открыла холодильник: суп в кастрюле стоял почти нетронутый, котлеты тоже никто не трогал. Значит, дочь за день толком не ела. Что же могло так её выбить из колеи?
Марина начала чистить картошку, однако мысли всё равно возвращались к Софии.
«Может, страдает из-за какого-нибудь мальчишки? Первая влюблённость, слёзы, всё как у всех…» И вдруг в голову ударила другая догадка — страшная, почти невозможная. Марину обдало жаром. «Нет. Только не это. Этого просто не может быть». Но тревога мгновенно разлилась внутри тяжёлой волной, стало трудно дышать, ноги ослабли. Она бросила нож и картофелину в мойку и опустилась на табурет у стола. Господи…
Ей захотелось ворваться к дочери, схватить её за плечи, вытрясти правду и немедленно услышать: да или нет. Но Марина понимала: криком она ничего не добьётся. София замкнётся ещё сильнее, спрячется в себе, и тогда станет только хуже. Как она могла ничего не заметить? Ей всё казалось, что дочь ещё ребёнок — тихая, домашняя девочка. А та, выходит, уже успела вырасти…
Усидеть на месте Марина не смогла. Она резко поднялась, снова встала к раковине и принялась чистить картошку почти с злостью. В какой-то момент лезвие сорвалось и полоснуло по пальцу. На очистки упали алые капли. Боль немного отрезвила её. Нужно успокоиться, иначе она действительно покалечит себе руки. Марина слизнула выступившую кровь, несколько раз глубоко вдохнула, нашла пластырь и заклеила порез.
Когда чайник зашумел, а на сковороде картошка уже покрылась золотистой хрустящей корочкой, Марина снова вошла в комнату дочери.
— Я пожарила картошку. Пойдём поужинаем, — позвала она как можно ровнее, хотя внутри всё кипело и сжималось.
— Не хочу, — глухо отозвалась София.
— София, так нельзя. Я вижу, что с тобой что-то происходит. Поговори со мной. Скажи, как я могу тебе помочь? Ты… случайно не беременна? — последние слова дались Марине почти через силу.
София резко перевернулась на спину.
— Сколько уже задержка? Ты делала тест? Я не собираюсь тебя ругать, только скажи мне правду…
Дочь села, обняла Марину за шею и уткнулась лицом ей в плечо.
— Я не знаю… У меня задержка. Мам, я не хотела… — прошептала София дрожащим голосом.
«Господи…» — сердце Марины будто провалилось куда-то вниз, а перед глазами потемнело.