Заявление на увольнение Мария написала в тот же день.
Без постоянной зарплаты всё сразу посыпалось. Коммунальные платежи, продукты, лекарства, памперсы, салфетки, моющие средства — каждая мелочь требовала денег, а денег теперь почти не было. Вечером Мария набрала Артёма.
— Артём, мне нужна помощь, — сказала она без долгих вступлений. — Я ушла с работы. По-другому за папой ухаживать не получается. Нужно хотя бы на самое необходимое: еда, коммуналка, уход. Примерно восемь тысяч гривен в месяц.
На другом конце повисла пауза. Потом Артём выдохнул:
— Хорошо. Восемь попробую.
Первые три месяца он действительно переводил деньги. Потом сумма стала меньше — шесть тысяч. Затем четыре. После этого переводы пошли как попало: то что-то приходило, то неделями было пусто. А спустя полтора года всё прекратилось окончательно. Мария позвонила брату. Он не ответил. Перезвонил только через два дня и говорил торопливо, будто хотел поскорее закончить разговор.
— Маш, у меня сейчас сложный момент. Вложился в товар, а покупатель в последний момент отказался. Разрулю — сразу помогу. Ты пока держись.
Эти слова — «ты пока держись» — потом ещё много раз возвращались к ней. Они крутились в голове назойливым припевом какой-то плохой песни, от которой невозможно избавиться.
Отцовская квартира была двухкомнатной, в старой панельной многоэтажке на проспекте Ленина. Сергей Павлович получил её ещё в советские годы от предприятия, как ведомственное жильё, а в девяностые оформил в собственность. После развода мать на эту квартиру не претендовала: у неё оставалось своё жильё в Полтаве.
Маринин день начинался в шесть утра. Сначала нужно было поднять отца, помочь ему сесть, потом осторожно довести до ванной. Сам он ещё переставлял ноги, но шёл неуверенно, пошатывался и хватался ладонями за стены. После этого — завтрак. Если в доме была крупа, Мария варила жидкую кашу на воде. Если крупа заканчивалась, жарила два яйца на двоих.
Сергей Павлович ел сам, но очень медленно. После завтрака Мария пересаживала его в кресло, подавала газету, включала радио. Потом начиналась обычная круговерть: стирка, готовка на весь день, уборка, аптека, ближайший магазин.
После обеда, когда отец наконец засыпал, она садилась за старенький ноутбук. У него заедала клавиша «н», экран тускнел, батарея давно не держала заряд, но другого компьютера не было. Мария работала, пока в комнате стояла тишина.
Голова у отца оставалась ясной. Он разговаривал, мог спорить, шутил, иногда даже язвил по-старому. Только тело всё хуже подчинялось ему. Обычный поход в ванную превращался в маленькое испытание. Ночь редко проходила спокойно: два, а то и три раза Марии приходилось вставать. То отцу хотелось пить, то сбивалась подушка, то он просто пугался темноты и одиночества.
С каждым следующим годом становилось труднее. К пятому году Сергей Павлович почти перестал подниматься с кровати. Мария сама приподнимала его, пересаживала, меняла бельё, протирала тело, поправляла простыни. Ночами он звал её всё чаще: попросить воды, повернуть на другой бок, поправить одеяло. Он засыпал, а через час всё повторялось снова.
Днём он всё ещё был похож на прежнего себя. Слушал радио, просил Марию читать ему газеты вслух, потому что мелкий шрифт уже расплывался перед глазами. Спрашивал, как там Артём, жаловался, что давно не видел сына. Иногда тихо говорил:
— Спасибо тебе, дочка. Без тебя я бы совсем пропал.
Мария кивала, что-то отвечала и уходила на кухню. Там можно было отвернуться к окну и не показывать, как от усталости дрожат руки.
Единственным человеком, который продолжал заходить к Сергею Павловичу, был сосед Петрович, его давний товарищ. Они дружили лет тридцать, ещё со времён завода. Петрович появлялся пару раз в неделю, садился у кровати или рядом с креслом и рассказывал новости: что во дворе, кто умер, кто женился, как съездил на рыбалку, что опять происходит в политике. Отец слушал, кивал, иногда оживлялся и начинал спорить.
Для Марии эти визиты были настоящей передышкой. Всего полчаса, но она могла выбежать в магазин или аптеку и знать, что отец в это время не один.
Мать звонила каждый вечер. Всегда спрашивала одно и то же:
— Как он?
— Нормально, мам. Сегодня день неплохой, — отвечала Мария.
Она говорила так даже тогда, когда день был ужасным. Даже если не спала вторые сутки подряд. Мать и без того переживала, а Мария не хотела добавлять ей тревоги.
Найти заработок из дома оказалось непросто. Мария разместила объявление: «Удалённая работа, возьмусь за любые задачи». Постепенно появились первые заказы. Она расшифровывала аудиозаписи, заносила накладные для небольшой транспортной фирмы, вела таблицы учёта для знакомого фермера, который продавал мёд и совершенно не дружил с компьютером.
На еду и коммуналку этих денег хватало, но только впритык. Мария привыкла считать каждую гривну. Научилась варить суп на три дня из одной морковки, луковицы и пачки вермишели. Привыкла к тому, что парикмахерская стала роскошью, новые джинсы — почти праздником, а кофе теперь покупался только растворимый, потому что зерновой больше не помещался в их бюджет.
Однокомнатную квартиру, взятую когда-то в ипотеку, пришлось продать на третьем году. Одновременно выплачивать кредит и жить на случайные подработки было невозможно. Мария продала жильё, закрыла долг, а остаток денег за следующие полтора года ушёл на продукты, коммунальные счета и всё, что требовалось для ухода за отцом.
Когда накопления закончились совсем, начала помогать мать. Она присылала со своей пенсии по тысяче двести — две тысячи гривен в месяц, сколько могла. Марии было стыдно брать эти деньги, но выбора не оставалось. Со временем заказов стало немного больше: она научилась вести страницы в соцсетях для двух маленьких магазинов, оформляла карточки товаров для знакомой, торговавшей на маркетплейсе. Вместе с расшифровками и маминой помощью набиралось около десяти тысяч гривен на двоих. Небогато, но на еду и счета хватало.
Подруги первое время ещё звонили часто.