— Придётся вкладываться, — сухо добавил он, будто говорил не о её жизни, а о каком-то объекте в объявлении.
— Сантехнику я уже меняла, — Мария ответила ровно, хотя внутри всё сжалось. — Три года назад. За свои. Кухонный кран, смеситель в ванной. На те деньги, что я по ночам зарабатывала расшифровками, пока отец спал.
Артём взглянул на неё, но почти сразу опустил глаза.
— Маш, я же не зверь какой-то, — произнёс он тише. — Когда продам, могу тебе что-нибудь отдать. Ну… процентов десять от суммы.
Десять процентов. За семь лет её жизни.
— Артём, — остановила его Мария. — У тебя своё дело, жена, двое детей, дом в Днепре, машина. У тебя всё устроено. А у меня есть только это. — Она медленно обвела рукой кухню. — Квартира, где я семь лет поднимала отца, мыла, кормила, сидела рядом ночами. Это единственное, что у меня осталось. И ты хочешь забрать даже её.
Она помолчала, но остановиться уже не могла:
— Ты ведь ни разу не спросил. Ни одного раза за все эти годы: «Маша, как ты? Ты выдерживаешь? Может, мне приехать, сменить тебя хоть на несколько дней?» Ни разу, Артём. Ни единого. А теперь стоишь здесь и смотришь на потолок, как оценщик. На потолок, под которым я семь лет не жила, а просто тянула день за днём.
Артём опустился на табурет — тот самый, мамин, с деревянным сиденьем. Долго сидел молча, уставившись в пол. Когда он наконец поднял лицо, оно будто осунулось и стало старше.
— Я не думал, что всё так, — выдавил он глухо. — Мне казалось, ты справляешься. Ты же никогда ничего не говорила.
— Потому что говорить было некому, — спокойно ответила Мария. — Тебе — бесполезно. Маме — не хотела добавлять тревог, у неё и без того здоровье слабое. Отцу — тем более. Он и так мучился от мысли, что я из-за него свою жизнь похоронила. Зачем было ещё показывать ему мои слёзы? Я жаловалась стенам, Артём. Они слушали внимательнее, чем ты.
Он уехал в тот же день. Не написал. Не позвонил.
Мария осталась в квартире, но теперь уже понимала: она здесь ненадолго. Устроилась на работу оператором в службу доставки еды — принимала заказы на линии. График был тяжёлый: двенадцать часов смена, двенадцать — передышка. Платили двадцать восемь тысяч.
По вечерам она всё чаще заходила в бывшую отцовскую комнату. Там почти ничего не изменилось. На тумбочке лежала аккуратная пачка старых газет. Рядом стояла фотография матери в рамке — молодая, с длинной косой, ещё до развода.
На кресле был сложен шерстяной плед, который Мария купила отцу на третью зиму его болезни. Очки она забрала оттуда и спрятала в мамину шкатулку на кухонной полке. Смотреть на них было невозможно. Выбросить — тоже.
Она снова и снова прокручивала в голове последние месяцы. Пыталась вспомнить хоть что-то: взгляд, фразу, случайную оговорку, намёк. Хоть полслова, из которого можно было бы понять, что отец собирался так поступить.
Но ничего не находила.
Он каждый день говорил ей: «Спасибо, дочка». Смотрел виновато, когда она ходила невыспавшаяся. Просил: «Маш, выйди погуляй, а то совсем бледная стала». Волновался за неё. И одновременно — тайком, за её спиной, пока она вышла в магазин, — через Петровича вызвал нотариуса и оформил квартиру на Артёма.
Почему?
Мария не знала. И именно это мучило сильнее всего. Если бы отец объяснил — пусть больно, пусть несправедливо, пусть жестоко, — она хотя бы поняла ход его мыслей. А так получалось: семь лет рядом, каждый день его благодарность, и завещание — тому, кто за всё это время появился два раза.
В сентябре от Артёма пришло сообщение: «Маш, я нашёл покупателя. До конца октября тебе нужно съехать».
Мария прочитала эти слова, положила телефон на стол и достала из шкатулки отцовские очки. Подержала в ладонях. Старенькая оправа, потёртые дужки, стёкла в мелких царапинах.
— Пап, — почти шёпотом сказала она. — Зачем? Ну зачем ты так со мной?
Очки, конечно, молчали.
Она вернула их в шкатулку и закрыла крышку.
Оспаривать завещание не имело смысла. Шансов — никаких.
Мария набрала мамин номер.
— Мам, я приеду.
В трубке сразу послышались всхлипы.
— Машенька… Комната готова. Я ждала тебя.
После разговора Мария ещё несколько минут сидела на том самом мамином табурете. Ей было тридцать девять. И она возвращалась в Полтаву, в мамину квартиру, в маленькую комнату с цветочными обоями.
Семь лет прошли — и всё будто откатилось назад. Только тогда, в двадцать три, когда она уезжала из Полтавы, впереди казалась целая жизнь. А теперь её ждали мамина тумбочка с вязаными салфетками и стопка старых учебников на полке.
На Артёма она почти не злилась. Он просто оставался собой — младшим братом, которому всегда всё прощали и всё доставалось легче.
Злилась она на отца. На человека, которого любила. Которого поднимала, мыла, кормила, которому каждый день готовила и читала газеты вслух, потому что глаза у него уже почти не видели. На того, кто благодарил её снова и снова — и втайне отдал всё сыну, появившемуся за семь лет всего пару раз.
Почему, папа? Что я сделала не так?
Ответа не было.
И уже никогда не будет.
Потому что сильных редко жалеют. Им не спешат помогать. На них просто опираются, пока удобно, а потом оставляют с тёплыми словами благодарности и совершенно спокойной совестью.
Как думаете, Мария должна была ещё при жизни отца попросить оформить квартиру на неё — или между близкими людьми о таком не говорят?