Постепенно разговоры по телефону сошли на нет. Сначала подруги ещё набирали её через день, потом — раз в неделю, дальше всё чаще ограничивались короткими сообщениями, а потом и они исчезли. Долгая чужая беда выматывает даже тех, кто искренне сочувствует в начале.
За все эти семь лет Артём приезжал всего два раза. Первый визит случился под Новый год, когда Мария уже третий год жила в режиме постоянного ухода за отцом. Он привёз коробку конфет, сетку мандаринов, посидел рядом с Сергеем Павловичем примерно час. Отец тогда заметно оживился: улыбался, пытался шутить, задавал вопросы про внуков, про дела, про бизнес.
В комнате было прибрано, простыня — чистая, на тумбочке стоял стакан воды, рядом лежала свежая газета. Мария за всем следила до мелочей. Но Артём помнил отца совсем иным: сильным, широким в плечах, таким, который в молодости мог в одиночку поднять тяжёлую железяку и даже не поморщиться. А теперь перед ним сидел исхудавший человек в кресле, с ногами, укрытыми пледом.
Выйдя в коридор, Артём негромко сказал:
— Маш, я не думал, что он настолько… сдал. На это тяжело смотреть.
— Он такой уже третий год, — ответила она. — Но голова у него ясная. Он тебя ждал. Каждый месяц спрашивал, когда Артём приедет. Каждый месяц, понимаешь?
На следующий день брат уехал. Во второй раз он появился ещё через три года — будто бы проездом, ненадолго, на пару часов. Зашёл к отцу, посидел у него минут двадцать. Сергей Павлович снова спрашивал про внуков, а Артём отвечал коротко, неохотно, всё время отводя глаза. Перед отъездом он оставил на столе конверт. Потом Мария пересчитала деньги — там было тридцать тысяч гривен. После этого брат больше не приезжал.
А потом Сергей Павлович умер. Это случилось в марте, ранним утром. За окном валил мокрый снег, с карнизов капала талая вода. Он просто не проснулся. Мария, как обычно, вошла к нему в семь утра и сразу всё поняла. По тишине. По странной неподвижности. По руке, лежавшей поверх одеяла так, как у живого человека рука не лежит.
Она опустилась на край кровати, взяла его ладонь — ещё тёплую — и просидела так около двадцати минут. Только потом заставила себя встать и набрать нужные номера.
Ей было тридцать девять.
Мама приехала из Полтавы уже на следующий день. С палочкой, в тёплом платке, в зимних сапогах, хотя снег на улицах уже начал таять. Она плакала тихо, почти беззвучно, только всё время промокала глаза платком. А потом сказала:
— Марийка, поехали ко мне. Нечего тебе тут одной оставаться. Передохнёшь, придёшь в себя.
— Мам, я здесь живу. У меня больше ничего нет.
— Значит, ко мне поедешь. Комната у меня есть, сама знаешь.
Мария знала. Мамина двухкомнатная квартира в Полтаве, панельный дом, четвёртый этаж без лифта. Маленькая комнатка, где она когда-то жила школьницей. Прописка у неё там до сих пор оставалась. Но вернуться туда в тридцать девять лет — в комнату с цветочными обоями и вязаными салфетками на тумбочке — значило окончательно признать: семь лет её жизни ушли в пустоту.
А потом было завещание.
После нотариуса Мария вернулась в отцовскую квартиру и села на кухне. Чайник даже не включила. Просто сидела за столом и смотрела на стену, где всё ещё висел старый календарь за прошлый год. Она давно собиралась его снять, но так и забыла.
Телефон зазвонил. На экране высветилось имя Артёма.
— Маш, послушай, — начал он. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь.
— Нет, — тихо сказала она. — Не понимаешь.
— Ладно, может, и не понимаю. Но я хочу, чтобы ты знала: я его не просил так поступать. Я вообще ничего не знал про завещание. Возможно, он решил, что ты вернёшься к матери. Что тебе есть куда пойти.
— Артём, — Мария говорила медленно, словно каждое слово приходилось доставать из-под льда, — я семь лет жила на какие-то десять-двенадцать тысяч гривен в месяц. Я продала свою квартиру с ипотекой, потому что не могла одновременно платить банку и содержать отца. У меня нет сбережений. Нет нормального стажа. Нет мужа. Нет детей. Мне тридцать девять. И теперь мне что — ехать в Полтаву к маме, в детскую комнату? В тридцать девять лет?
На другом конце повисла тяжёлая, неудобная пауза.
— Маш, я… давай вернёмся к этому разговору, когда ты немного успокоишься.
— Я спокойна, Артём. Впервые за семь лет мне не надо вставать в шесть утра, чтобы варить кашу и менять постель. Впервые мне не нужно прислушиваться к каждому шороху за стеной. Я даже слишком спокойна. Я просто хочу понять: что мне делать дальше?
— Я что-нибудь решу, — сказал он и отключился.
Но он ничего не решил. Ни на следующий день, ни через неделю, ни через две. В конце концов Мария сама набрала его номер.
— Артём, нам надо поговорить. Я живу в этой квартире. Другого жилья у меня нет. Мне идти некуда, если не считать маминой комнаты в Полтаве.
— Маш, ну я же тебя не гоню. Поживи пока.
— Пока? Ты в любой момент можешь продать квартиру. И что, мне оставаться здесь из твоей милости?
— А чего ты от меня хочешь? — в его голосе прорезалось раздражение. — Завещание есть завещание. Я не могу задним числом всё переписать.
Через месяц от него пришло сообщение: «Маш, мне надо приехать и посмотреть квартиру. Думаю заказать оценку. Буду в субботу».
Оценка означала одно: он собирался продавать.
В субботу Артём приехал. Зашёл в квартиру и сразу начал осматриваться. Мария стояла на кухне и молча наблюдала, как он идёт по коридору, проводит пальцами по обоям, заглядывает в ванную, прищурившись изучает потолок.
Наконец он остановился посреди комнаты и произнёс:
— С ремонтом тут, конечно, всё непросто.