Свекровь явилась в квартиру Марии всего «на пару дней» — как она сама выразилась, чтобы помочь молодым птенчикам обустроить их первое семейное гнёздышко.
Такого пекла Киев, казалось, не переживал уже много лет. В помещении загса стоял тяжёлый, неподвижный воздух, вязкий, словно остывший кисель. Кондиционер натужно гудел, будто доживал последние минуты, а по спине под атласным платьем медленно полз пот. Платье было простенькое, недорогое, заказанное в интернете в последнем приступе паники всего за три дня до церемонии. Мария крепко держала букет жёлтых тюльпанов — «к счастью», уверяла тётя Таня, — и думала лишь о том, чтобы на ткани не проступили предательские пятна.
Артём, багровый не столько от волнения, сколько от тугого воротничка, склонился к ней и выдохнул прямо в ухо горячим, срывающимся шёпотом:
— Слушай, я серьёзно. Мы ещё можем сбежать. Вон окно, первый этаж. Или через служебный выход, мимо мусорных баков. Почти как в каком-нибудь боевике.
— Ты невозможный идиот, — тихо фыркнула Мария, но в глазах у неё уже дрожала улыбка. — Если я прямо сейчас не превращусь в тушёнку в собственном соку, мы всё-таки поженимся. А потом я первым делом сожгу эту петлю у тебя на шее.
Они поженились. Без ресторана, без длинных речей, без криков «горько» и обязательных родственников за столом. Вместо банкета была пицца «четыре сыра», которую они ели прямо на полу в её двухкомнатной квартире, доставшейся Марии по наследству и уже торжественно переименованной ими в «наш плацдарм». Артём держал её ладони в своих — влажных, но таких тёплых — и с опьяняющей уверенностью говорил: «Вот увидишь, у нас всё получится. Дадут премию — поедем к морю, к самому синему. А пока это наш маленький личный рай, Мария. Только наш».
Но рай продержался совсем недолго. На двадцать второй день он не выдержал. И разрушили его не счета, не грязная посуда и не бытовые мелочи, а мягкое, ласковое, зато совершенно непробиваемое наступление. Татьяна Ивановна, мать Артёма, приехала к ним, как было объявлено, ненадолго — «буквально на пару денёчков», помочь молодым свить семейное гнездо.
Поначалу она казалась воплощением заботы. В квартире пахло вишнёвыми пирогами, тарелки блестели, а её замечания звучали почти невесомо: «Ой, занавесочки у вас какие-то помятые, будто обиделись. Давайте я сейчас пройдусь утюжком». Или: «Артёмушка у нас мужчина молодой, растущий, ему мясо нужно, а не эта ваша… тьфу, итальянская шпаклёвка с морскими гадами».
Потом обещанные «пара деньков» незаметно превратились в неделю. Следом — во вторую. Баночка её крема для лица заняла постоянное место на полке Марии в ванной, а плюшевый халат оттенка увядшей розы поселился на крючке в прихожей. Он висел там уже не как одежда, а как боевой штандарт, водружённый на недавно захваченной территории.
И вот однажды вечером Мария вернулась домой после десятичасового забега с клиентами, которые на фоне происходящего дома начинали казаться образцами здравого смысла и железной логики. Она открыла дверь и сразу почувствовала: за порогом её ждёт очередная семейная сцена.