В гостиной её встретила почти театральная постановка. Татьяна Ивановна устроилась в любимом кресле-мешке Марии — том самом, которое они с Артёмом когда-то выбирали чуть ли не полдня, дурачась и смеясь, — и с видом главнокомандующего раздавала распоряжения. Артём, стоя на кухне с дрелью и отвёрткой, послушно перевешивал полки так, как, по мнению матери, было «разумнее» и «по-домашнему».
— Мария, ты где ходишь так долго? — поинтересовалась свекровь с интонацией, предназначенной невесть кому, но точно не хозяйке квартиры. — Артём пришёл с работы голодный, как волк, а на столе — ни крошки, одна тоска.
— Я, между прочим, тоже с работы, Татьяна Ивановна, — произнесла Мария сухо, и в её голосе звякнул металл. — А полки висели так, как было удобно мне. Это я всё продумывала.
— Да что вы, молодёжь, понимаете в нормальном порядке, — небрежно отмахнулась та, будто сгоняла комара. — Я теперь здесь живу, мне на месте лучше видно.
Это «живу» осело между ними тяжёлым камнем. Мария медленно посмотрела на Артёма. Тот с почти мученическим упорством закручивал саморез и не отрывал взгляда от стены, словно надеялся просверлить в ней лазейку и сбежать из происходящего.
Позже, уже в спальне, разговор не сорвался на крик. Он был куда хуже: тихий, вязкий, пропитанный ядом.
— Артём, она должна уехать. Немедленно. Это уже не гостья. Это командир оккупационного корпуса, который занял нашу квартиру.
— Мария… ну она же одна, — пробормотал он. — Денег почти нет, одна пенсия. Куда ей? Может, как-нибудь переждём?
— Переждём? — Мария коротко усмехнулась, но смеха в этом не было. — Артём, это наш дом. Наше начало. А она уже переставила мои духи к себе на тумбочку. И я почти не сомневаюсь, что дубликат ключей она тоже успела заказать.
— Она просто хочет быть нужной, понимаешь? Не раздувай проблему на пустом месте.
Так потянулись дни. Татьяна Ивановна заметно оживала, а её требования становились всё шире — и тем смелее, чем слабее сопротивлялся сын. Просьбы быстро превратились в приказы: «Мария, полы бы сегодня протереть, у меня спину тянет», «Денег, конечно, нет, но ваша машина — стыд один, пора бы уже заменить». Разговоры о том, что средств на её отдельное жильё или переезд не хватает, звучали теперь не как объяснение, а как издёвка — тонкая, выверенная, с улыбкой, но бьющая точно под рёбра.
Мария пыталась бороться. Говорила прямо, заходила издалека, взрывалась, умоляла, срывалась на резкие слова. Артём метался между матерью и женой, обещал «спокойно всё обсудить», но каждый раз разбивался о материнские слёзы и безупречно разыгранную сцену: «Я тебе всю жизнь отдала, а ты теперь меня выгоняешь».
Перелом случился в самый обычный, ничем не примечательный четверг. Встречу Марии отменили, и она вернулась домой раньше. В спальне она застала Татьяну Ивановну у своего комода: та с видом исследователя, нашедшего древний саркофаг, рылась в её вещах и примеряла новый шёлковый шарф с яркими павлинами — тот самый, купленный Марией на первую зарплату после повышения.