В гостиной Татьяна Ивановна, сияя так, будто одержала важную победу, уже наливала по чашкам густой сладкий чай.
— Вот теперь, наконец, в доме будет тишина и нормальный порядок, — пропела она приторно-довольным тоном.
— Здесь я с вами полностью согласна, Татьяна Ивановна, — Мария ответила улыбкой. Только улыбка эта была не мягкой, а ледяной, тонкой и опасной, словно остро заточенное лезвие. — Поэтому порядок мы сейчас доведём до конца. У вас есть один час. Ровно один. Соберите все свои вещи. Такси до вашего дома я уже вызвала.
У свекрови в одно мгновение сползло с лица торжество. Она побледнела, рот приоткрылся от изумления.
— Ты… ты что себе позволяешь? Артём тебе такого не даст сделать!
— Артёма, — отчётливо произнесла Мария, выделяя каждое слово, — сейчас здесь нет. А я являюсь единственной законной хозяйкой этой квартиры. И я больше не разрешаю вам оставаться в моём доме. Ни часа, ни получаса, ни лишней минуты. Время пошло.
Дальше началось то, что со стороны вполне могло бы показаться театральной постановкой. Татьяна Ивановна плакала, хваталась за сердце, причитала о чудовищной неблагодарности, пыталась обвинять Марию во всех смертных грехах. Потом принялась звонить Артёму, но Мария без лишних слов вынула телефон из её дрожащих пальцев.
Она не повышала голос. Не спорила. Не оправдывалась. Просто стояла посреди комнаты — спокойная, неподвижная, твёрдая, как камень, — и коротко указывала:
— Этот халат ваш. Тапочки тоже. Крем положите в сумку. Чемодан — к двери. Теперь вниз. В такси.
Когда автомобиль наконец отъехал от подъезда, увозя всхлипывающую Татьяну Ивановну вместе с её багажом, квартира словно впервые за долгое время выдохнула. Внутри стало тихо. Не просто спокойно — тишина была объёмной, чистой, почти торжественной.
Мария прошла босыми ступнями по вымытому полу, заглянула в ванную, без колебаний отправила чужой лосьон в мусорное ведро и поставила свои духи туда, где они всегда должны были стоять. Потом остановилась, прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Впервые за два месяца — свободно, полной грудью.
Артём позвонил спустя три дня. Уже поздно вечером.
— Мария… — его голос звучал непривычно. Усталый, приглушённый, но в нём появилась какая-то новая твёрдость. — Я пожил там. Всего три дня. И понял. Мама ведь не просто командует… она затягивает. Как болото. Я теперь вижу это. Правда вижу.
— И к какому выводу ты пришёл? — тихо спросила Мария, чувствуя, как сердце болезненно сжалось.
— Я хочу вернуться домой. К тебе. Только не мальчишкой, который набедокурил и просит прощения. А мужем. Партнёром. Человеком, который будет рядом. Если ты… если ты ещё сможешь открыть мне дверь.
Мария медленно оглядела квартиру — чистую, тихую, наконец-то свою. Затем её взгляд остановился на фотографии на холодильнике: они с Артёмом смеются, корчат рожицы и держат в руках кусочки пиццы.
— Такси сам вызовешь или мне помочь? — спросила она, и впервые за много недель в её голосе мелькнуло что-то тёплое, живое, почти шутливое.
На другом конце провода послышался сдавленный смешок — облегчённый, почти счастливый.
— Уже вызвал. Я внизу. С сумкой… и с огромным букетом тех самых жёлтых тюльпанов. Откроешь?