Смеялись они долго — особенно Владислав. Он запрокидывал голову, стул под ним поскрипывал, а в голосе звучала та лёгкость, которую я уже и не помнила. Я поймала себя на мысли, что дома он так не смеётся. Будто этот смех предназначался не мне.
— Мария, хлеба ещё, — окликнула Оксана.
Я поднялась.
— Мария, вода закончилась.
Снова встала.
— Мария, а абрикосовое варенье у тебя осталось? То самое?
И я опять поднялась.
На третьем обращении до меня дошло: Владислав даже не провожает меня взглядом. Он уже наполнял бокал по второму кругу и увлечённо рассказывал о каком‑то Дмитро с работы, который, по его словам, «снова отличился».
Из коридора выглянул Богдан:
— Тётя Мария, а котлеты есть?
— Котлет нет. Есть запечённая курица.
— Я курицу не буду.
Оксана отмахнулась от сына, будто от назойливой мухи:
— Ну придумай что‑нибудь, ты же у нас волшебница.
Волшебница. Слово неприятно осело внутри. Я его проглотила и пошла к холодильнику. Достала фарш — тот самый, что приберегла на среду, — поставила сковороду. Масло тут же зашуршало, ровно и старательно, как отличник у доски.
Пока котлеты румянились, я стояла у плиты и смотрела в тёмное окно. В стекле отражалась кухня: длинный стол под белой скатертью, спины гостей, моя фигура в фартуке. Шестеро за столом. И одна я — у плиты.
И тогда внутри что‑то тихо переключилось. Без грохота, без истерики — просто щелчок, как у старого телевизора, когда меняешь канал.
Я вспомнила прошлый Новый год. Оксана привезла коробку «Птичьего молока», которое я терпеть не могу. Владислав тогда усмехнулся: «Ну хоть что-то привезли». Я ничего не ответила.
Вспомнила свой день рождения. Из его семьи не пришёл никто. Владислав подарил мне духи — аромат точь‑в‑точь как у его сестры. Флакон так и стоит нераспечатанным.
Вспомнила, как болела мама. Оксана не позвонила ни разу. А Владислав сухо сказал: «У сестры сейчас много дел».
Сковорода зашипела громче. Я перевернула котлету. Капля жира упала на конфорку, вспыхнула голубым огоньком и исчезла.
— Мария, ты там надолго? — донеслось из гостиной.
Я не откликнулась.
Положила Богдану две котлеты, отнесла, поставила перед ним. Он пробормотал «спасибо», не отрываясь от телефона. Оксана втянула носом воздух:
— Ой, как вкусно пахнет. И мне сделаешь?
Я посмотрела на неё. Дольше, чем требовалось. Настолько долго, что Владислав неловко кашлянул.
— Мария?
— Сейчас, — спокойно ответила я.
Вернулась на кухню, довела до готовности ещё несколько штук, выложила на тарелку и принесла. Оксана уже улыбалась экрану телефона, что‑то печатала. Тарелку приняла машинально.
— Спасибо, котик.
Котик.
Я опустилась на своё место. Курица на моей тарелке успела остыть, фасоль слиплась в ком. Я взяла вилку, повертела в пальцах, положила обратно. Владислав разливал уже третий бокал. Тарас молчал, будто его здесь не было. Оксана хихикала в телефон. Богдан снова исчез в комнате.
Я смотрела на скатерть.
Бабушкина. Она умерла, когда мне было двадцать. За полгода до смерти протянула её мне и сказала: «Стели только для тех, кто стелет тебе». Тогда я решила, что речь о гостеприимстве и чаепитиях.
Теперь поняла.
Я аккуратно отложила вилку, чтобы она не звякнула. Поднялась. Подошла к краю стола. Оксана наконец оторвалась от экрана:
— Ты куда?
— Сейчас, — ответила я.
И протянула руку вперёд. Я взяла её тарелку.