Я спокойно подхватила её тарелку. Без резкости, без демонстративных жестов — просто сняла со стола. Оксана замерла с вилкой на весу, будто на зубцах держалось что‑то бесценное.
— Ты что делаешь?
— Уношу, — ответила я.
Следом забрала тарелку Тараса. Он даже не возразил, лишь чуть отодвинул руку, словно я протирала перед ним стол. Владислав обернулся последним.
— Мария, ты серьёзно? Они же ещё едят.
— Вижу, — сказала я тихо.
Отнесла посуду в кухню, поставила в мойку. Вернулась и так же молча собрала со стола солонку, перечницу, хлебницу. Снова ушла. Когда вышла обратно, в комнате стояла густая тишина. Даже телефон у Оксаны больше не щёлкал уведомлениями.
Я подошла к краю стола и взялась за угол скатерти. Потянула её плавно, как учила бабушка — без рывка, чтобы ничего не опрокинуть. Бокал Владислава качнулся; он успел перехватить его ладонью. Оксана тихо вскрикнула.
— Мария! — Владислав вскочил.
Я не остановилась. Сложила ткань пополам. Потом ещё раз. И ещё. Белое полотно превратилось в аккуратный прямоугольник. От него пахло лавандой и жареной курицей.
Я перекинула скатерть через руку бережно, как укладывают спящего малыша.
— Спокойной ночи, — произнесла я и направилась в спальню.
Позади повисла пауза. Потом голос Оксаны:
— Это вообще что сейчас было?
Владислав ответил приглушённо:
— Не бери в голову. Она просто устала.
Я закрыла дверь — не запирая, просто прикрыла. Положила скатерть на стул. Опустилась на край кровати. Сняла фартук, который всё это время был на мне. Платье под ним смялось, у пояса темнело маленькое жирное пятнышко. Я долго смотрела на него и вдруг подумала, что забыла покормить кота.
Слёзы не пришли. Сначала я поправила подушку, будто собиралась уложить на неё лицо аккуратно, без лишних складок. Потом погасила свет.
Из гостиной доносилось:
— …всё‑таки странная она у тебя…
— …может, давление…
— …пельмени в морозилке есть?
Я лежала и слушала, как они хозяйничают на моей кухне: открывают холодильник, гремят крышками, ставят кастрюлю. Звон посуды, шум воды. Холодильник пискнул — дверцу закрыли не сразу. Владислав что‑то бормотал извиняющимся тоном.
Я зажмурилась.
И вдруг ощутила лёгкость. Не триумф, не восторг — именно лёгкость. Будто кто‑то вынул из моего рюкзака тяжёлый кирпич, который я пятнадцать лет носила за спиной и принимала за собственный позвоночник.
Я заснула неожиданно быстро.
Проснулась в шесть утра. В квартире пахло варёными пельменями и чужими духами. На кухне горел свет — забыли выключить. В гостиной на диване спала Оксана, укрывшись моим пледом. Тарас храпел в кресле. Богдана видно не было — вероятно, ушёл к себе.
Владислав лежал рядом со мной. Я даже не заметила, когда он пришёл.
Я поднялась бесшумно и пошла на кухню. На столе громоздилась немытая посуда, засохшее пятно соуса, черствела корка хлеба. Моё хорошее полотенце кто‑то подложил под горячую кастрюлю — теперь по нему расплывалось бурое пятно. Скатерти на столе не было. Она ждала меня в спальне — сложенная, белая.
Я налила воды в чайник и поставила его на плиту. Подошла к окну.
Во дворе дворник скрёб лопатой по асфальту. Звук был ровный, почти убаюкивающий.