Этот скрежет ложился на утро ровными ударами — почти как метроном, под который я когда‑то заставляла учеников держать ритм.
Владислав появился на пороге кухни сонный, в мятой футболке и белье. На щеке отпечаталась складка от подушки, волосы торчали в разные стороны.
— Мария, — произнёс он вполголоса, косясь в сторону комнаты, где спала Оксана, — зачем ты вчера так резко?
Я заварила чай только для себя. Его кружку даже не достала.
— Я не была «резкой», — ответила спокойно. — Я просто вымоталась.
Он поморщился.
— Все устают. Они же к нам в гости приехали.
— Гости? — я усмехнулась. — Гости приходят не с пустыми руками. Хотя бы с коробкой конфет, с банкой варенья, да хоть с нормальным настроением. А эти приходят налегке и уходят, прихватив мои силы.
Он сел напротив, опершись локтями о стол. Когда‑то он смотрел на меня так же — внимательно, осторожно, стараясь уловить, что меня ранит. Тогда в его взгляде было опасение ошибиться.
Теперь в нём сквозило раздражение.
— Мария, она моя сестра.
— Вот именно. Твоя.
— И что из этого следует?
— То, что пятнадцать лет я её принимаю, кормлю, убираю за ней. И ни разу ты не сказал ей: «Купи хлеб по дороге». Ни разу не поблагодарил меня при ней. Даже тарелку за собой она не относит — и тебя это устраивает.
Он хотел возразить, но слова застряли. Провёл ладонью по щеке, будто стирая сон.
— Раньше ты молчала.
— Я и сейчас не ною. Я объясняю, — сказала я тихо.
Из комнаты донеслось ворчание Оксаны — она перевернулась и что‑то пробормотала во сне. Я сделала глоток. Чай обжигал, терпкость чувствовалась особенно остро — без сахара.
— Владислав, — продолжила я, — вечером они уедут. И нам придётся поговорить.
— О чём ещё?
— О правилах. Кто в этом доме хозяйничает, а кто временно пользуется гостеприимством.
Он смотрел на меня долго. И вдруг я заметила — он действительно слушает. Не как предмет интерьера, не как привычную часть кухни, а как человека.
— Ты собираешься уйти? — спросил он осторожнее.
— Не знаю, — ответила честно. — Сначала хочу понять, есть ли смысл оставаться.
Он опустил голову. На макушке обозначилось небольшое редеющее пятно — раньше я будто не замечала его. Или не позволяла себе замечать. Я многого себе не позволяла — мысли складывала на невидимую верхнюю полку, куда без табуретки не дотянуться.
Я допила чай, поднялась, тщательно вымыла свою чашку и поставила её на сушилку отдельно от вчерашней горы посуды — ближе к себе.
Прошла мимо мужа, не касаясь его плечом. В спальне на стуле лежала скатерть — белоснежная, аккуратно сложенная, с чёткой складкой посередине.
Я взяла её и убрала в шкаф, на самую верхнюю полку. Туда отправляются вещи, которые ещё пригодятся, но не сейчас.
Закрыла дверцу.
Присела на край кровати.
В утренней тишине, где в моём кресле кто‑то сопел, а в гостиной спали чужие люди, меня вдруг пронзила простая мысль.
Бабушка всё‑таки была права.
Стелить стоит лишь перед теми, кто расстилает что‑то для тебя.
Скатерть подождёт. Я достану её снова — когда в дом войдут люди с банкой огурцов, с тёплой улыбкой, с искренним «спасибо», сказанным прямо в глаза, а не между делом в телефон.
А пока — хватит и клеёнки.
С кухни донеслись тихие звуки: дверца холодильника, осторожный звон чашки, повторный свист закипающего чайника.
Он наливал чай сам.
Пусть маленький шаг.
Но всё же шаг.