Оксана медленно развернулась к Галине Васильевне. Та будто разом постарела: усталость легла на лицо тяжелой тенью, а складки возле губ стали резче и глубже. Оксана осторожно взяла ее под локоть, почти поддерживая.
— Давайте уедем, Галина Васильевна, — тихо сказала она. — Я знаю одно хорошее место. Там заваривают очень крепкий чай и кладут в него настоящий лимон.
Они покинули зал молча. Ни одна из них не оглянулась.
Прошло девять месяцев.
В просторной, залитой дневным светом реставрационной мастерской на городской окраине кипела работа. Кто-то заносил внутрь массивные деревянные рамы от старинных зеркал, кто-то перекладывал инструменты, а двое молодых помощников горячо спорили, какой оттенок сусального золота лучше подойдет к старому орнаменту.
Оксана сидела за большим рабочим столом и тонкой кистью восстанавливала рисунок на керамическом изразце. На ней были выцветшие джинсы и свободная рубашка из льна. Короткая смелая стрижка делала ее лицо открытым, а движения — уверенными и легкими.
Входная дверь негромко скрипнула. Оксана подняла глаза и увидела на пороге Галину Васильевну. В руках у той был небольшой бумажный пакет из кондитерской.
— Старую женщину не выгонишь? — с мягкой улыбкой спросила она, ставя угощение на край стола.
— Для вас у меня перерыв найдется в любой день, — ответила Оксана, отложила кисть и потянулась за чайником.
Они устроились рядом на высоких табуретах. Галина Васильевна достала из сумки аккуратно сложенную газету и без лишних слов положила ее перед Оксаной. В короткой судебной заметке сообщалось, что дело, связанное с руководством фонда «Наследие эпох», завершено. Тарасу Игоревичу суд назначил срок лишения свободы за крупные финансовые махинации. Все имущество, числившееся за ним, включая дорогую квартиру в центре, было выставлено на торги, чтобы частично погасить долги перед спонсорами.
Оксана пробежала глазами несколько строк. Лицо ее осталось спокойным. Она только аккуратно отодвинула газету подальше от банки с краской, чтобы случайно не оставить на бумаге пятно.
— Знаете, я раньше думала, что в такой момент почувствую торжество. Или злость. Хоть что-нибудь острое, — задумчиво произнесла она, разливая чай по чашкам. — А сейчас смотрю на это и понимаю: внутри тишина. Будто речь идет о совершенно постороннем человеке.
— Так и должно быть, Оксана, — Галина Васильевна осторожно пригубила горячий чай. — Ненависть отнимает силы не хуже болезни. А когда становится все равно, появляется место для своей жизни. Ну что у тебя с музейным заказом?
— Проект фасада приняли, — Оксана кивнула в сторону разложенных эскизов. — Завтра начинаем отливать формы.
Она посмотрела на листы, лежавшие перед ней. В правом нижнем углу каждого стояла ее собственная подпись — четкая, уверенная, без чужих фамилий рядом и без чьего-либо разрешения поверх.
Долгие годы Оксана была уверена, что без поддержки не сможет сделать ничего значительного. Ей казалось, будто ее дар слишком хрупок и мал, чтобы выдержать самостоятельную жизнь, будто ему обязательно нужен чей-то авторитет, чье-то одобрение, чья-то тень. Но в тот миг, когда лезвие с сухим щелчком прошлось по ткани, внутри словно распахнулось окно. Прятаться больше не имело смысла.
Теперь она знала: если человек упорно отодвигает тебя на второй план, заставляет выбирать незаметную одежду, говорить тише и уступать право голоса, это не забота и не любовь. Это страх. Страх перед тем, что ты можешь стать слишком заметной, если перестать тебе мешать.
Оксана глубоко вдохнула запах свежей краски, древесной пыли и старого камня. Впереди ее ждало много тяжелой, точной, кропотливой работы. Но это была ее работа. И ее жизнь — та самая, в которой она сама решала, куда идти, что создавать и какой быть.