Дмитрий остановил машину у проржавевших ворот и несколько минут сидел, не двигаясь. Руки всё ещё покоились на руле, а взгляд скользил по знакомым деталям: перекошенный забор, облупленные наличники, старая липа у входа — казалось, она стояла здесь всегда.
Прошло полгода с его последнего визита. Они созванивались — каждое воскресенье ровно в семь вечера. Но разговоры были натянутыми: «Как дела?» — «Нормально». — «Здоровье?» — «Жив». — «Ну, пока». Богдан никогда не умел говорить по душам. И Дмитрий так и не научился.
Он вышел из машины. Сентябрьский воздух был прохладным и насыщенным ароматом увядшей листвы. Ветер принёс сладковатый запах яблок — густой, тягучий, осенний.
Калитка издала тот же скрипучий звук, что и десятилетия назад. Ничего не изменилось. Богдан никогда ничего толком не ремонтировал. Или делал это так, что становилось только хуже. Руки у него были крепкие, но терпения всегда недоставало.
Дом встретил его молчанием. На крыльце валялась свернутая газета — видимо, почтальон всё так же приходил по вторникам. Дмитрий толкнул дверь.
— Пап? Я приехал.
Ответа не последовало. Он прошёл через сени в кухню. Всё оставалось на своих местах: клеёнка на столе, старый чайник на плите, пучок сухой мяты над окном. Когда-то её развешивала Мария. После её смерти Богдан продолжал покупать мяту на рынке и сушить сам.
Дмитрий вышел во двор и застыл.
Богдан стоял на коленях под старой яблоней — той самой, что посадила Мария много лет назад. В руках он держал лопату; рядом стояло ведро с подпорченными яблоками.
Опять то же самое.
Дмитрий наблюдал за тем, как отец берёт яблоко за яблоком и аккуратно зарывает их у корней дерева. Движения были неторопливыми и точными. Он даже не повернулся в сторону сына — хотя наверняка услышал шаги.
— Пап… — позвал Дмитрий.
Богдан обернулся медленно. Лицо было спокойным до безмятежности – будто его застали за чем-то привычным: поливал грядки или убирал сорняки.
— Приехал… — произнёс он негромко.
Это прозвучало как утверждение – без удивления или эмоций.
— Приехал…
Отец кивнул и вновь повернулся к дереву: достал следующее яблоко из ведра, опустил в ямку и присыпал землёй.
Дмитрию было двадцать четыре года – он видел эту сцену с девяти лет каждую осень без исключений. Эти яблоки отец никогда не продавал и никому не отдавал – ни соседям, ни родне; их не пускали ни на соки, ни на варенье. Они падали под дерево, начинали гнить… а потом Богдан собирал их в ведро и хоронил под корнями дерева.
Пятнадцать лет подряд…
***
– Зачем ты это делаешь?
Вопрос прозвучал уже позже – когда они сидели за кухонным столом с чаем перед собой. Отец молча нарезал хлеб и доставал банку мёда; Дмитрий больше не мог молчать.
Богдан поднял взгляд от стола – лицо его заметно изменилось за эти месяцы: морщины стали глубже, плечи опустились ниже… Ему было под шестьдесят лет, но выглядел он гораздо старше своего возраста – почти на семьдесят.
– Ты про дерево? – уточнил он спокойно.
– Да… Про него… Про эти яблоки…
– Надо…
– Что именно надо?
Отец промолчал в ответ; налил себе чаю и долго размешивал мёд ложкой – словно от этого зависело что-то важное или нужное для равновесия мира вокруг них.
Дмитрий откинулся назад в кресле со вздохом усталости. Он вспомнил свой первый вопрос об этом дереве – ему тогда было девять лет; Марии только-только не стало… Тогда отец просто промолчал в ответ… И мальчик решил тогда: наверное слишком больно говорить о маме…
В двенадцать он спросил снова – получил короткое «Не твоё дело».
А после шестнадцати перестал спрашивать вовсе… Решил для себя: ну странность такая у человека… Кто-то марки собирает или рыбу разводит… А его отец вот хоронит урожай…
Но сейчас ему двадцать четыре года; он окончил университет; работает инженером; живёт в городе отдельно; встречается с девушкой уже больше года… Он взрослый человек теперь… И устал жить рядом с тайной собственного отца…
– Я хочу знать правду… – сказал Дмитрий тихо но твёрдо.
Отец сделал глоток чая:
– Что именно ты хочешь понять?
– Почему ты это делаешь? Почему пятнадцать лет подряд зарываешь эти чертовы яблоки?
Наступила пауза… За окном шелестела листва под порывами ветра…
– Твоя мать любила это дерево…
– Я знаю… Она сама посадила его…
– Да…
– И что дальше?
Богдан поставил чашку обратно на блюдце… посмотрел прямо сыну в глаза… Его взгляд был странный: вовсе не печальный… Скорее отрешённый… Будто смотрел сквозь собеседника куда-то далеко-далеко…
– Когда-нибудь поймёшь…
Дмитрий резко ударил ладонью по столешнице – посуда дрогнула:
– Когда? В тридцать? В сорок? Когда тебя уже рядом не будет?! Чтобы я сам продолжил эту бессмысленную традицию?!
Отец ничего не ответил…
– Мне надоело всё это! Надоело приезжать сюда каждый раз как чужой! Надоело видеть одно и то же! Спрашивать тебя снова и снова! Быть посторонним там где вырос!
Он вскочил со стула… вышел наружу… закурил сигарету несмотря на то что бросил давно… В кармане куртки завалялась старая пачка…
Руки дрожали слегка… Сам он толком не понимал отчего так вспыхнул злостью… Может потому что устало сердце от постоянного непонимания между ними… Может потому что всю жизнь чувствовал себя лишним рядом с этим человеком…
Мария была мостиком между ними… А когда её не стало — мост рухнул…
***
Он бродил по двору неспешно… Возвращаться внутрь совсем не хотелось… Не хотелось видеть отца снова молчащим перед телевизором весь вечер напролёт…
Сад был запущенным давно: ветви переплетались хаотично; трава под ногами прела влажной кашей после дождей… Богдан следовал только своим внутренним правилам хозяйства — делая лишь то что считал нужным лично для себя…
Яблоня Марии росла чуть особняком — старше остальных деревьев во дворе — ей исполнилось восемнадцать лет этой весной… Посажена она была ещё весной две тысячи восьмого года — тогда Дмитрию было всего шесть лет…
Он смутно помнил тот день: влажная земля после дождя; тонкий прутик с корнями в руках матери…
«Будет расти вместе с тобой», — сказала тогда Мария ласково…
Она умерла через три года после этого дня…
А дерево вымахало высоким — раскидистым — щедрым урожаем крупных жёлтых плодов с румянцем сбоку каждого яблока…
Их вкус остался у него в памяти навсегда — сладкие с лёгкой кислинкой — хрустящие до звона зубов…
Но ел он их только до девяти лет…
После смерти матери Богдан запретил прикасаться к этим плодам кому бы то ни было — даже соседям отказано было несмотря на просьбы…
К дереву Дмитрий подошёл медленно…