— В декрете тебе это ни к чему, — Артём одним движением перевернул мою косметичку над мусорным ведром.
Тушь, два тюбика крема, помада, консилер — всё это посыпалось прямо на картофельные очистки. Я стояла с Полиной на руках и молча смотрела, как в мусор летят вещи почти на двенадцать тысяч рублей.
— Артём, ты с ума сошёл? Что ты делаешь?
— Сокращаю расходы. Ты же дома сидишь. Для кого тебе краситься?
В декрет я ушла полтора года назад. До рождения ребёнка работала стоматологом в частной клинике и приносила в семью девяносто пять тысяч. У Артёма зарплата была сто десять. Мы жили спокойно: без кредитов, без долгов, без постоянных разговоров о деньгах. Каждый сам распоряжался своими тратами. Но появилась Полина — и незаметно всё стало другим.
Сначала это не выглядело как контроль. Артём просто давал «разумные советы». Зачем покупать джинсы, если ты всё равно дома? Зачем оплачивать спортзал, когда ты каждый день гуляешь с коляской? Зачем делать маникюр, если потом всё равно мыть посуду? По отдельности каждая фраза звучала почти логично. Но если сложить их вместе, выходил перечень всего, на что у меня больше будто бы не было права.
Где-то к пятому месяцу эти советы уже стали запретами. А когда Полине исполнился год, Артём открыто решал, что мне разрешено купить, а что нет. Я хорошо помню один случай. Стояла в аптеке и выбирала крем для рук: кожа после бесконечной стирки, уборки и мытья посуды трескалась до крови. В этот момент он позвонил.
— Ты где? Сколько уже потратила? Придёшь — покажешь чек.
Чек. За крем. Четыреста девяносто рублей. За средство для рук, которыми я каждый день мою полы, купаю ребёнка, оттираю тарелки и стираю детские вещи.
— Я покупала это на свои, — сказала я, глядя в мусорное ведро. — Мама мне перевела деньги на день рождения.
— Мама переводила на ребёнка, — Артём с силой захлопнул крышку. — А не на помаду за три тысячи.
— На что переводила мама, решать ей.
— Нет. Теперь решаю я. Потому что деньги зарабатываю я, а не ты.
Полина расплакалась. Она всегда чувствовала наши ссоры: стоило голосам стать резче, как она тут же начинала хныкать. Я стала её укачивать, прижимая к плечу. Артём тщательно вымыл руки с мылом, будто только что занимался чем-то грязным, и ушёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся звук телевизора. Футбол.
Я взяла телефон и открыла банковское приложение. На карте, которую иногда пополняла мама, оставалось четыре тысячи. На следующий день, пока Артём был на работе, я заказала новую тушь и крем. Курьер привёз пакет днём.
Я спрятала покупку в шкаф, за стопку детских пелёнок.
Вечером Артём полез туда за полотенцем — и застыл.
— Это ещё что?
Он держал крем двумя пальцами, словно подобрал дохлую мышь. В его взгляде не было удивления. Там было разочарование. Такое, будто я не крем купила, а предала его доверие.
— Мой крем.
— Ты издеваешься? Я же вчера всё объяснил.
— Вчера ты выбросил мои вещи. А я купила новые. За свои деньги.
— «Свои», — он криво усмехнулся. — Мамины, ты хотела сказать. Те, что на ребёнка.
— Артём, мама перевела пять тысяч и написала: «Купи себе что-нибудь, доча». Себе. Не Полине.
Он швырнул крем обратно на полку. Не в мусорное ведро — уже хоть какое-то достижение.
Потом Артём щёлкнул ремешком часов. Такая привычка появилась у него, когда он злился: пальцы сами находили застёжку, оттягивали её и отпускали. Щёлк. Щёлк.
— Наталья, ты сейчас не работаешь. У тебя нет никаких «своих» денег. Есть семейный бюджет. И распоряжаюсь им я, потому что именно я его зарабатываю.
— А декретные?
— Декретные идут на ребёнка.
— А переводы от моей мамы?
— Тоже на ребёнка.
— А мне тогда на что жить?
Он посмотрел на меня так, будто я произнесла что-то неприличное. Повисла пауза — секунд пять, не больше. Но мне хватило этих пяти секунд, чтобы понять: он не скажет «на общие» и не скажет «мы же семья». Ответ будет совсем другим.
— Ты живёшь в квартире, за которую плачу я. Ешь продукты, которые покупаю я. Тебе этого недостаточно?
Я опустила Полину в манеж. Руки у меня не тряслись. Совсем. Они были спокойными, почти неподвижными. Дрожало что-то внутри — туго сжималось, как пружина. За годы работы стоматологом я привыкла: руки не имеют права дрожать, что бы ни творилось вокруг.
Через неделю Артём нашёл и помаду. Её он тоже выбросил. Без крика, без объяснений. Просто положил на кухонный стол пустую вскрытую упаковку. Так, чтобы я увидела и поняла: он ищет. Проверяет. Каждый день.
Спустя месяц Артём выдал мне карту. Не мою собственную — отдельную, привязанную к его счёту, с установленным лимитом.
— Восемь тысяч в месяц, — произнёс он и положил пластик на кухонный стол. — На твои личные расходы. Колготки, шампунь, всякая такая мелочь. Должно хватить.
Восемь тысяч. Я повертела карту в пальцах. Бежевый пластик без имени, дополнительная карта к его основному счёту. Это означало, что он сможет видеть всё: каждую покупку, каждую операцию, каждый потраченный рубль.
— А моя карта где?
— Я её заблокировал. Чтобы не было искушения. Если мама что-то переведёт, я потом перекину сюда, сколько понадобится.
— Сколько понадобится — это тоже ты будешь решать?
— Наталья, — Артём сел напротив, сцепил руки перед собой, словно находился не на кухне, а на деловой встрече. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Обычный менеджер среднего звена, проводящий совещание с подчинённой. — Я тебе не враг. Я просто навожу порядок. Ты сидишь дома и не понимаешь, сколько уходит на коммуналку, продукты, бензин. А я вижу. Поэтому мне и решать.
— А мне, значит, только подчиняться?
— Тебе — не тратить лишнего.
Восемь тысяч. Я начала мысленно считать: колготки — триста, шампунь — четыреста. И уже на этих первых пунктах стало ясно, что этот «лимит» был не заботой, а поводком.