— Потому что ты сам выбрасываешь мои вещи, считаешь каждую потраченную копейку и назначаешь, в чём мне можно ходить. Я скрывала не потому, что хотела обмануть. Я замолчала, потому что разговаривать с тобой оказалось бессмысленно. Я уже пыталась. А в ответ ты выносишь всё в мусор и повторяешь: «Тебе это не нужно».
Артём сжал платье в кулаке так, что ткань смялась комком. Я была уверена — сейчас швырнёт его на пол. Но он развернулся к окну, резко дёрнул ручку, распахнул створку и выбросил платье наружу.
Третий этаж. Апрельский ветер. Платье не упало на землю — зацепилось за тонкую берёзовую ветку и осталось висеть там, ярким синим пятном среди ещё голых сучьев. Листва не успела распуститься, поэтому его было видно издалека, будто чей-то нелепый флаг. Три тысячи четыреста гривен. Семь консультаций. Четырнадцать часов, выкроенных между кормлениями, стиркой, готовкой и бесконечными домашними делами.
— Не нужно тебе это, — бросил Артём. — Дома сидишь — вот и сиди. Без платьев. Без помад. Без тайников.
Он вышел из спальни. Через секунду громко хлопнула дверь ванной, и за стеной загудела вода.
Я осталась у окна. Смотрела, как платье раскачивается на ветру. Ветка под ним пружинила: вверх, вниз, снова вверх. Белые пуговицы время от времени ловили солнце и коротко вспыхивали.
Пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти больно вдавились в кожу ладоней. Но эта боль была уже не обидой. Не жалостью к себе. Внутри поднялось что-то ледяное, ясное и окончательное.
Я вышла в коридор и открыла кладовку.
У стены, ровно в ряд, стояли пять удочек в чехлах — аккуратные, вытянутые, как солдаты на построении. Четыре чехла были чёрные, один зелёный — новый, тот самый, за восемь тысяч триста. Рядом лежал ящик с приманками: блёсны, крючки, пластиковые рыбки, какие-то катушки и коробочки. На полке висел серебристый костюм для зимней рыбалки на молнии. Ниже стоял эхолот в заводской коробке.
Я взяла первую удочку. Лёгкая, карбоновая. Потом вторую. Третью. Отнесла их в прихожую. Вернулась за четвёртой и пятой. Следом потащила ящик — он оказался тяжёлым, пришлось держать обеими руками. Потом сняла костюм. Потом забрала эхолот.
Когда Артём вышел из ванной, у входной двери уже лежала целая куча его рыболовного добра. Не разбросанная, нет. Всё было сложено тщательно: удочки параллельно, сверху ящик, рядом свёрнутый костюм, коробка с эхолотом отдельно. Порядок. Именно так, как он любил.
— Это ещё что такое? — спросил он.
— Если следовать твоей логике, — ответила я ровно, и собственный голос показался мне странно чужим, — тебе всё это тоже ни к чему. Ты менеджер, а не рыбак. Рыбу ты не ешь, ты её отпускаешь. На работе удочки тебе не требуются. Значит, это лишнее. Как моя помада. Как крем. Как платье.
— Ты совсем рехнулась?
— Нет. Просто пользуюсь твоими правилами. Ты выбросил мою косметику на двенадцать тысяч. Помаду — трижды. Платье — только что в окно. По твоим правилам ненужные вещи надо убирать. Вот я и убираю.
Он сделал шаг к удочкам.
— Не смей трогать!
— А ты мои вещи трогал, — сказала я. — Полтора года. Без разрешения. Без уважения. Даже не спрашивая.
Артём замер посреди коридора. Широкие плечи, мокрые после душа волосы, рубашка расстёгнута у горла. Он переводил взгляд с удочек на меня и обратно.
— Это на семьдесят тысяч, — произнёс он глухо.
— Моя косметика стоила двенадцать. Но тебя сумма не остановила. Три помады, крем, тушь. Платье — три четыреста. Всё отправлялось либо в ведро, либо в окно. Без обсуждений.
— Это не одно и то же!
— Почему? Объясни мне. Мне — не нужно, а тебе — нужно? Я не имею права на помаду, зато ты имеешь право на пятую удочку? По какому закону, Артём?
Он ничего не ответил. Только ремешок часов снова щёлкнул. Раз. Второй. Третий.
— Я сам на это заработал, — наконец выдавил он.
— И я на свои вещи тоже. На мамины деньги. На декретные. На консультации. Только для тебя это не имеет значения. Мои деньги — будто не деньги. Мои вещи — будто не вещи. Моё время — будто не время. Потому что я, видите ли, «сижу дома».
Из комнаты заплакала Полина. Я не сдвинулась с места. Не сейчас. Пусть он услышит. Пусть хотя бы раз не я одна буду вскакивать на каждый звук.
— Забирай свои удочки, — сказала я. — Или оставляй здесь. Мне уже всё равно. Но если завтра исчезнет ещё хоть одна моя вещь — любая, даже заколка, — я соберу чемодан и уеду к маме. Вместе с Полиной.
Он поднял одну удочку и прижал её к себе так осторожно, словно держал ребёнка. Потом посмотрел на меня. И впервые за полтора года я увидела в его глазах не раздражение, не снисходительность и не привычное превосходство. Там была растерянность.
— Ты правда это сделаешь?
— Без колебаний.
Я развернулась и пошла к Полине. Взяла дочку на руки, прижала к себе, стала тихо покачивать. За стеной было абсолютно тихо. Артём так и стоял в коридоре среди своих удочек и молчал.
Я крепче обняла Полину. Руки были спокойные, ровные. Профессиональная привычка стоматолога: пальцы не дрожат, даже если внутри всё гудит.
Минуло три недели.
Все пять удочек Артём увёз в гараж. В квартире они больше не стоят.
К моим вещам он теперь не прикасается. Правда, и разговаривать почти перестал. Возвращается с работы, ужинает, уходит в комнату. Утром — короткое «доброе утро». Вечером — такое же сухое «спокойной ночи». А между ними — тишина.
Свекровь звонит каждый день. Я трубку не беру. По субботам Артём ездит к ней один.
Мою карту он так и не разблокировал. Но я больше не прошу. Консультации сейчас приносят мне сорок тысяч в месяц. В мае я выхожу обратно в клинику — няню уже нашла, обо всём договорилась. Артём пока об этом не знает.
Я не выкинула его удочки из жизни. Не уничтожила их и не продала. Я просто убрала их из квартиры. Чтобы он хотя бы на минуту понял, каково это, когда кто-то другой решает за тебя, что тебе «незачем».
Я перегнула? Или человек, который выбрасывает чужое, не должен удивляться, если однажды с его вещами поступят точно так же?