— Когда я сидела с ребёнком, я вообще к косметике не прикасалась, — продолжила Елена Викторовна. — Два года. И ничего страшного не случилось. Вот Игорь Сергеевич ведь не сбежал. Артёма подняли, живём как люди.
Она сделала глоток чая — неторопливо, с таким спокойствием, будто ставила точку в споре, который давно был решён в её пользу.
И вот тут во мне что-то оборвалось.
— Елена Викторовна, — я опустилась на стул напротив неё. — Игорь Сергеевич ведь ваш бывший муж?
На кухне сразу стало тихо. Чашка застыла у неё в руке, так и не коснувшись блюдца. Артём резко выпрямился у косяка.
— Мам, не надо, — бросил он напряжённо.
— Нет, пусть скажет, — я не отвела взгляда от свекрови. — Игорь Сергеевич ушёл от вас, когда Артёму было три года. То есть как раз спустя пару лет после вашего декрета. Вы сами рассказывали это на прошлый Новый год. За столом. После третьей рюмки. Почти слово в слово: «Он ушёл к секретарше, потому что я махнула на себя рукой. Раздобрела, перестала краситься, ходила дома в халате».
Елена Викторовна медленно поставила чашку на стол. Пальцы так сильно сжали ручку, что костяшки стали белыми.
— Это совсем другая история.
— Нет, — тихо сказала я. — Это та же самая история. Только вы её уже прожили. И, похоже, до сих пор не можете себе простить. А теперь пришли ко мне и предлагаете сделать всё то же самое. Зачем?
Ответа не последовало. Из детской донёсся звон погремушки — Полина возилась на коврике. За окном с шорохом проехала машина. Артём шагнул к матери и положил ладонь ей на плечо.
— Мам, поехали. Я тебя отвезу.
— Нет! — Елена Викторовна резко поднялась. Стул с неприятным скрипом отъехал по плитке. — Сначала пусть извинится!
Я осталась сидеть.
— За что именно? За то, что сказала правду?
— За то, что суёшь нос не в своё дело!
— А вы, значит, в моё дело не суёте? — я подняла брови. — Вы приехали без приглашения. В мою квартиру. Сели за мой стол и начали учить меня, как правильно жить. Проверяете, есть ли пыль на полках. Обсуждаете мои покупки. Считаете, сколько я потратила. Но как только я называю факты — вы обижаетесь.
— Я мать Артёма!
— А я мать Полины. И я не хочу, чтобы моя дочь росла в доме, где женщина должна просить разрешения даже на крем для рук.
Елена Викторовна схватила сумку. Рот у неё превратился в тонкую жёсткую линию. Она молча вышла в коридор, сняла свои розовые домашние тапочки, обулась в уличные туфли и так хлопнула входной дверью, что с полки в прихожей слетела рамка.
Наша свадебная фотография. Я — в белом платье. Артём — в сером костюме. Мы оба улыбаемся так, будто впереди у нас не будет ни ссор, ни унижений, ни вот этого глухого холода между нами.
Артём поднял рамку с пола. По стеклу шла косая трещина — ровно между нашими лицами. Он посмотрел на неё, потом молча вернул на место и повернулся ко мне.
— Ну что, довольна?
— Нет, — ответила я. — Но притворяться тоже больше не собираюсь.
Он ушёл за матерью. Сначала хлопнула дверь квартиры, потом внизу — подъездная. Через минуту во дворе завёлся двигатель. Шины мягко прошуршали по асфальту, и всё стихло.
Осталась та самая тишина, которая приходит после скандала. Плотная. Тяжёлая. Звенящая в ушах.
Полина уронила погремушку и посмотрела на меня. Глаза у неё были большие, тёмные — совсем как у отца. Я подняла её на руки, прижала к себе и уткнулась лицом в тёплую макушку. От неё пахло молоком и детским шампунем.
— Ничего, малышка, — прошептала я. — Мы выдержим.
К вечеру телефон звонил четырнадцать раз. Артём. Я не ответила ни на один звонок. На пятнадцатой попытке пришло сообщение: «Завтра поговорим. Ты обязана извиниться перед мамой».
Обязана.
Полтора года я только и слышала это слово. Обязана экономить. Обязана не краситься. Обязана ничего не покупать. Обязана не хотеть. Обязана молчать. Обязана не иметь собственного мнения. А он, выходит, никому и ничего не обязан. Потому что он зарабатывает.
Я открыла банковское приложение, где был мой старый счёт. Тридцать две тысячи. Деньги за онлайн-консультации за последние два месяца: расшифровки снимков, ответы пациентам, короткие рекомендации. Не богатство, конечно. Но это были мои деньги. Заработанные ночью, когда Полина наконец засыпала, а Артём храпел за стеной. Между кормлениями, стиркой, укачиваниями и подъёмами в четыре утра.
На следующий день он вернулся ближе к обеду. Зашёл в квартиру, снял куртку и сразу направился на кухню. Открыл холодильник, будто ничего не произошло.
— Щи есть?
— В кастрюле.
Он налил себе тарелку, сел за стол и начал есть. Молча. Я в это время кормила Полину в спальне и слышала, как ложка звякает о край тарелки.
Потом он появился в дверном проёме. В руке у него был пакет. Я сразу его узнала — фиолетовый, с логотипом интернет-магазина.
— Это что такое? — спросил он и поднял платье.
Синее. Хлопковое. С белыми пуговицами.
Я заказала его три дня назад на деньги от консультаций. Полчаса выбирала размер и фасон, листала каталог глубокой ночью, пока Полина спала, а за стеной равномерно сопел Артём. Мысленно примеряла его на себя. Представляла, как выйду на улицу не в старом халате, не в вытянутой футболке, а в нормальном платье. Синем. Аккуратном. Красивом.
Это была первая вещь для себя за полтора года.
Я спрятала его в шкафу за полотенцами. Так же, как прятала косметику. Как помаду. Как всё, что Артём заранее записывал в ненужные траты.
— Моё платье, — сказала я.
— На какие деньги?
— На заработанные.
Он прищурился.
— Это как?
— Консультировала онлайн. По стоматологии. Смотрела снимки, отвечала на вопросы пациентов.
Артём перевёл взгляд с платья на меня, потом снова на ткань в своих руках. Я видела, как он пытается уложить услышанное в голове — будто получил отчёт, которого не ожидал.
— То есть ты работаешь? Прямо из дома?
— Да.
— Давно?
— Два месяца.
Он усмехнулся без улыбки.
— Два месяца ты, значит, работаешь, получаешь деньги, покупаешь себе вещи втайне от меня, прячешь их — и молчишь?
Щёлкнул ремешок его часов. Потом ещё раз. Быстрее, нервнее, чем обычно.
— А ты прекрасно знаешь, почему я стала молчать.