…дальше в голове сами всплывали расходы: средства гигиены — ещё двести, крем для рук — около трёхсот. И это я даже не считала бельё, которое давно просилось в замену: у лифчика вылезла косточка и впивалась под руку каждый раз, когда я поднимала Полину. Не считала стрижку — за девять месяцев я ни разу не дошла до парикмахера, волосы уже почти лежали на пояснице. Не считала витамины, которые назначил врач, когда я пожаловалась, что устаю так, будто меня каждый день разгружают вагоны.
Восемь тысяч — на всё. Даже на зимние сапоги, если старые окончательно развалятся. А они собирались развалиться: подошва уже отходила, и в октябре я пыталась приклеить её суперклеем.
Вечером того же дня Артём устроился за ноутбуком и что-то заказывал. Я проходила мимо и случайно увидела на экране сайт рыболовного магазина. Удилище. Я замерла.
— Это что такое?
— Спиннинг, — ответил он, даже не повернув головы.
— И сколько стоит?
— Восемь триста.
Восемь тысяч триста. За одну удочку. Я тут же вспомнила: в кладовке у него уже стояло четыре. Ещё был ящик с блёснами и прочими приманками, который он пополнял каждую весну и осень. Ещё эхолот за двадцать две тысячи. И зимний рыбацкий костюм — чек на одиннадцать тысяч я видела своими глазами.
— Артём, — я опустилась рядом на стул, — можно тебя спросить?
— Ну?
— Сколько у тебя сейчас удочек?
Он нахмурился.
— При чём здесь это?
— Просто ответь. Сколько?
— Четыре. Ну, теперь пять будет.
— Пять удочек, — медленно повторила я. — Плюс коробка приманок, которую ты обновляешь каждый сезон. Плюс эхолот за двадцать две тысячи. Плюс костюм для зимней рыбалки за одиннадцать. Если рассуждать твоими словами, всё это тоже «лишнее». Ты ведь не профессиональный рыбак. Ты менеджер. Рыбу мы даже не едим — ты её отпускаешь.
Он наконец развернулся ко мне. Ремешок часов негромко щёлкнул.
— Это совсем другое.
— Чем другое? Ты каждый месяц спокойно тратишь на увлечение тысяч пятнадцать, а мне отмеряешь восемь на жизнь. На абсолютно всё: колготки, шампунь, прокладки, витамины, обувь. Разницу чувствуешь?
— Не сравнивай. Это разные вещи.
— Какие именно?
— Я на это заработал.
— А я полтора года стираю, глажу, готовлю, мою, укладываю ребёнка и встаю к нему по три раза за ночь, — я начала загибать пальцы. — Каждый день. Без выходных. Без отпуска. Без больничных. По двенадцать часов минимум. И за всё это — восемь тысяч в месяц. Это даже не минимальная зарплата, это ниже. Домработница за такие деньги и порог не переступит.
— Ты мать, — сказал он жёстко. — Это твоя обязанность.
— А твоя обязанность — содержать семью. Именно содержать, а не выдавать мне разрешение на шампунь и решать, в чём мне ходить.
Артём захлопнул ноутбук. Поднялся. Он был выше меня почти на голову и в такие минуты всегда будто специально нависал сверху.
— Хочешь тратить — иди и зарабатывай.
— С радостью. Кто останется с Полиной?
— Няню найди.
— За какие деньги? Ты же мне восемь тысяч выделяешь. Няня стоит от тридцати.
Ответа не последовало. Он молча ушёл в прихожую, надел куртку и хлопнул дверью. Вернулся только часа через три, от него пахло пивом — видимо, заезжал к кому-то из приятелей. К тому моменту Полина уже спала, а я лежала в темноте и смотрела в потолок.
На следующий день в кладовке появилась пятая удочка.
Я промолчала.
Зато вечером впервые за долгое время открыла сайт клиники, где работала раньше. Нашла раздел с онлайн-консультациями, заполнила анкету и отправила заявку. Через три дня у меня появился первый заказ: расшифровать снимок за тысячу двести. Деньги пришли на старый счёт, о котором Артём даже не подозревал.
Свекровь приехала в субботу. Разумеется, без предупреждения. Просто позвонила уже из подъезда.
— Артёмчик, открывай!
Елена Викторовна вошла в своих тапочках — они хранились у нас специально для неё. Розовые, махровые, с вышитыми буквами «ЕВ». Она сама купила их и привезла на третий день после нашей свадьбы. Тогда она сказала: «Пусть у меня тоже будет своё место в вашем доме». И место у неё действительно было: тапки в прихожей, чашка с золотым ободком в сушилке, отдельное полотенце на крючке в ванной.
Она сразу прошла на кухню. Открыла холодильник, заглянула внутрь, переставила банку с огурцами, провела пальцем по полке — проверила, нет ли пыли. Потом подошла к плите и прищурилась.
— Наталья, здесь жирное пятно.
— Здравствуйте, Елена Викторовна.
— Я говорю, на плите пятно. Вот тут, возле конфорки. Ты после готовки вообще протираешь?
Я протирала. Два часа назад. А это пятно появилось двадцать минут назад, когда я грела Полине кашу. Но объяснять было бессмысленно: Елена Викторовна могла найти грязь даже на только что вымытой поверхности.
Она села за стол. Артём принёс ей чай — в той самой чашке с золотым ободком. Положил два куска сахара: она пила строго с двумя, ни одним больше и ни одним меньше. Потом свекровь посмотрела на меня так, будто сидела не за столом, а на кафедре.
— Артём мне всё рассказал, — произнесла она ровным наставительным голосом.
Елена Викторовна тридцать лет проработала завучем и привыкла, что её слушают молча и с благодарностью.
Я поставила перед ней сахарницу, хотя сахар уже плавал в чашке.
— Что именно рассказал?
— Про косметику. Про твои капризы. Про то, как ты тратишь Артёмовы деньги на помады, пока он работает. Наталья, я тебе как женщина женщине скажу: он прав.
Артём стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди. Плечи расправлены, подбородок поднят — вид человека, который заранее уверен в победе. Судя по всему, он позвонил матери и пригласил её в качестве подкрепления.