— Или оформляешь потребительский кредит, — спокойно закончил Максим.
— Чтобы я на старости лет в долги залезала?! — Валентина Сергеевна резко поднялась со стула. — Ты вообще в своем уме? Роман служит, у него лишних денег нет, ты прекрасно это знаешь! А я пенсионерка! Какой банк мне что-то даст?
— Тогда ремонт делается не на пятьсот, а на триста пятьдесят, — ответил Максим, стараясь не сорваться. — Без итальянской ванны, без плитки из дизайнерского салона и без прочих фантазий. Нормально, аккуратно, качественно. Я свою часть вношу — двести пятьдесят тысяч.
— Ты со мной торговаться вздумал? — Валентина Сергеевна сорвалась на крик. — Как на рынке, да? Я тебя вырастила, всю жизнь на тебя положила, а ты мне теперь деньги по копейкам считаешь! Посмотри, как другие сыновья матерям помогают! У Ларисы из пятого подъезда сын матери ручку на входной двери позолоченную поставил! А ты мне суешь свои двести пятьдесят!
— Мам, сын Ларисы из пятого подъезда владеет сетью магазинов, — Максим говорил негромко, но в голосе уже звенело напряжение. — А я обычный инженер. И у него нет ипотеки на тридцать лет вперед. И, насколько я знаю, он не оплачивает ремонт еще и в квартире своего брата. Я сказал, что могу сделать. Это окончательно. Либо мы вкладываемся вместе и делаем все разумно, либо я вообще в этом не участвую. Я не буду ставить под удар свою семью.
Слово «семья» задело Валентину Сергеевну совсем не так, как он рассчитывал. Вместо того чтобы хоть немного успокоиться, она будто вспыхнула еще сильнее.
— Ах, вот как! Теперь ты за семью прячешься! А я тебе кто? Чужая тетка? Я тебе уже не мать? Значит, я для тебя пустое место? Да чтоб тебе эта благодарность боком вышла!
Она заплакала. Но Максим, глядя на ее слезы, вдруг впервые не почувствовал привычного острого укола вины. В этих слезах было не отчаяние, а злость. Обида из-за того, что старый способ давления больше не сработал.
Сын, который годами уступал, вдруг обозначил границу. И это оказалось для нее невыносимым.
Максим поднялся.
— Мам, я тебя люблю. И правда хочу, чтобы у тебя дома было хорошо. Но разрушать ради этого свою жизнь я не буду. Если решишься на мой вариант — позвони. Предложение остается прежним.
Он вышел из квартиры, оставив Валентину Сергеевну среди стопок каталогов, образцов плитки и глянцевых буклетов с дорогой сантехникой.
Домой Максим вернулся словно выжатый. Сил не было ни на разговоры, ни на объяснения. Но вместе с усталостью внутри жило странное, почти непривычное облегчение. Мария встретила его в прихожей и молча обняла.
В тот вечер они больше не поднимали эту тему. Просто поужинали, убрали посуду и включили фильм, который давно откладывали на потом.
После этого наступила тишина. Три дня Валентина Сергеевна не звонила. Максим несколько раз брал телефон, уже открывал ее номер, но Мария каждый раз мягко останавливала его.
— Подожди, — говорила она. — Ей нужно время, чтобы все это переварить. Если ты сейчас позвонишь первым, она решит, что ты отступил.
На четвертый день раздался звонок от Романа. В этот раз в его голосе не было привычного командного нажима. Скорее он звучал растерянно и даже немного озадаченно.
— Максим, что у вас там произошло? Мать мне рыдает в трубку и говорит, будто ты от нее отказался.
— Роман, только не начинай, — устало сказал Максим. — Я ей предложил понятную схему. Ты переводишь сто тысяч, я даю двести пятьдесят, а мама либо добавляет свою часть, либо продает дачу. Либо мы урезаем смету и делаем ремонт на триста пятьдесят. Я даже согласен, чтобы мои двести пятьдесят пошли основой, ты добавил свои сто, и мы сделали все нормально, без роскоши, но качественно. Это реальные деньги, а не фантазии из журнала.
На другом конце провода стало тихо. Потом Роман тяжело выдохнул.
— Я узнавал насчет дачи. Мать продавать ее категорически не хочет. Говорит, это память. А кредит ей не дадут, ей скоро семьдесят.
— Ей шестьдесят два, — поправил Максим. — И дача стоит примерно два миллиона. Она могла бы продать ее, сделать ремонт и еще остаться с приличной суммой. Но ей жалко тратить свое. Ей удобнее, чтобы тратили мы.
— Ну а как быть? — в голосе Романа послышалась беспомощность. — Она же уже немолодая.
— Роман, ей шестьдесят два, — повторил Максим. — Она ездит в горы, таскает рассаду мешками и может три часа подряд спорить с продавцом на рынке. Это не немощь. Это привычка управлять нами через чувство вины. Я устал. В пятницу переведу ей двести пятьдесят тысяч на карту и скажу, что на этом все. Дальше она решает сама. Если начнет ремонт, я найду бригаду, договорюсь, прослежу за работами. Но сверху не дам ни копейки.
— Ты правда так решил?
— Да. Совершенно.
Роман некоторое время молчал, а потом вдруг сказал то, чего Максим от него точно не ожидал:
— Знаешь, я, наверное, отправлю не сто, а двести пятьдесят. Скинемся поровну. Чтобы потом она не рассказывала, что один сын хороший, а второй плохой.
Максим даже не сразу нашелся что ответить. Роман, который обычно прикрывался службой и держался подальше от домашних дел, вдруг сам предложил равное участие.
— Ты серьезно? — осторожно спросил он.
— Более чем, — голос брата стал тверже. — Мать и мне уже названивает. Говорит, что ты скупердяй, а Мария тебя настроила против нее. Я ей ответил: если так, значит, мы оба скупердяи. Пусть привыкает, что я тоже не бесконечный источник денег. Хватит. Я служу стране, а не маминому личному бюджету.
Максим слушал и не верил. Неужели это говорил тот самый Роман, который двадцать лет назад, уезжая в училище, хлопнул его по плечу и бросил: «Ты уж за мать отвечай»?
Видимо, годы службы научили его не только дисциплине, но и умению считать собственные деньги.
— Тогда договорились, — сказал Максим. — По двести пятьдесят с каждого. На следующей неделе начну разговаривать с бригадой. Но мама должна понять: это предел. Если ей понадобятся золотые унитазы и мраморные подоконники, пусть доплачивает сама.
В пятницу Максим перевел деньги. Роман отправил свою часть через два дня и прислал короткое сообщение: «Перевел. Пусть делает. Но больше ничего. Ты только проследи, чтобы она не спустила деньги на ерунду».
Когда Максим приехал к матери с расчетами и списком материалов, Валентина Сергеевна встретила его непривычной тишиной.
Она сидела на кухне. Перед ней лежал лист бумаги, исписанный ее аккуратным почерком: цифры, стрелочки, названия магазинов, примерные суммы.
— Пятьсот тысяч, — произнесла она сухо, не поднимая глаз. — Это ведь не ремонт, Максим. Так, чуть освежить.
— Мам, на пятьсот тысяч можно сделать очень достойно, — спокойно ответил он. — Поменять окна, двери, сантехнику, выровнять пол, поклеить нормальные обои. Все будет чисто, удобно и надолго. Я уже плитку посмотрел, образцы привез.
— Что за плитка? — Валентина Сергеевна все-таки оживилась.
— В ванную светло-серая, матовая. Немецкая. Не самая дорогая, но хорошая по качеству. Смесители чешские. Я отзывы проверил, с мастерами посоветовался.
Валентина Сергеевна сжала губы. По ее лицу было видно: ей хотелось возразить, сказать, что она представляла себе совсем другое, что это не тот уровень и не та красота. Но она видела, что сын больше не собирается торговаться. И понимала: стоит сейчас снова начать давить — он просто поднимется и уйдет.
— Ладно, — наконец выдавила она. — Но в прихожей мне нужен встроенный шкаф. И чтобы была светодиодная подсветка.
— Шкаф будет, — Максим устало вздохнул. — Небольшой, простой, но удобный. И подсветку тоже сделаем.