– Марина, это Надежда Викторовна.
Я едва не уронила мобильный. Восемь месяцев. Целых восемь месяцев — полная тишина: ни одного звонка, ни короткого сообщения, ни открытки Варваре к дню рождения. И вдруг — её голос. Спокойный, сухой, такой же, как на школьном педсовете.
– Мне нужна помощь. Дмитрий занят, ты же понимаешь.
Нет, я не понимала. За тринадцать лет нашей семейной жизни Надежда Викторовна ни разу не набрала мой номер первой. Всегда звонила я: поздравляла с праздниками, спрашивала о самочувствии, предлагала что-то привезти. Она отвечала скупо, после заметной паузы, словно делала мне великое одолжение. А когда прошлым июнем мы с Дмитрием развелись, она произнесла только одно: «Теперь ты мне никто». И сразу отключилась.
А теперь был февраль. И этот звонок.
– Что произошло? – спросила я.
– Мне стало плохо. Полежала в больнице, сейчас уже дома. Надо, чтобы кто-нибудь приезжал. Уколы делать, давление проверять, еду готовить. Дмитрий на вахте.
На вахте. Дмитрий, который тринадцать лет спокойно работал инженером в проектном бюро, внезапно оказался на вахте. Расспрашивать я не стала. Это уже не касалось меня.
– Почему вы обратились именно ко мне? – тихо спросила я. – Вы ведь сами сказали, что я вам больше никто.
В трубке повисло молчание. Долгое, секунд на десять.
– Марина, ну не веди себя как ребёнок. Варваре нужна бабушка. Давай не будем ворошить прошлое.
Я опустила взгляд на свои руки. Пальцы так крепко сжали ручку, что побелели костяшки. Профессиональная привычка: за четырнадцать лет работы помощником руководителя я привыкла фиксировать всё — даты, поручения, сроки, детали. Рука сама потянулась к блокноту.
Я записала: «12 февраля. Надежда Викторовна. Просит о помощи. Дмитрий на вахте».
На следующий день я приехала к ней. Трёхкомнатная квартира на проспекте Победы — та самая, где тринадцать лет назад мы сидели за общим столом, и Надежда Викторовна впервые смерила меня взглядом поверх очков. Тогда она сказала: «Дмитрий мог бы найти вариант получше». Сказала не мне — своей сестре по телефону. Но я стояла в прихожей и услышала каждое слово.
Теперь квартира выглядела иначе. На полках лежал слой пыли, на подоконнике стоял засохший цветок, в раковине громоздилась немытая посуда. Надежда Викторовна сидела в кресле. Спину, как всегда, держала ровно, но халат был измят, а волосы не уложены. Для неё, бывшего завуча с тридцатилетним стажем, такой вид был почти признанием поражения.
– Врач сказала, чтобы ко мне приходили через день. Давление мерить, уколы делать, обед готовить. Одна я уже не справляюсь.
Я молча кивнула и раскрыла блокнот.
– Какие препараты? Что нужно купить? Когда должен прийти врач?
Она начала диктовать. Четыре лекарства, две инъекции в сутки, обед и ужин, уборка раз в неделю.
– И ещё, – добавила она, поджав узкие губы. – В прошлый раз ты пересолила суп. Больше так не делай.
– В какой прошлый раз?
– На Новый год. Две тысячи девятнадцатого. Я это запомнила.
Семь лет прошло. Семь лет, а она всё ещё помнила тот пересоленный суп. Я — нет. Но всё равно вывела в блокноте: «Сильно не солить».
Первые две недели я ездила к ней через день. Дорога в одну сторону занимала полтора часа: сначала метро с пересадкой, потом автобус. У неё я проводила ещё часа три: укол, готовка, уборка, поход в аптеку. Потом снова полтора часа назад. Итого — шесть часов на один приезд. Три раза в неделю. Восемнадцать часов еженедельно.
Я фиксировала всё: даты визитов, перечни покупок, траты на лекарства. За первый месяц набежало 5 720 грн — из моего кошелька. Надежда Викторовна ни разу не предложила вернуть деньги. И ни разу не сказала простого «спасибо».
Зато замечания звучали регулярно. Каждый мой приезд. Без исключений.
Однажды я сварила суп — куриный, с лапшой, именно такой, как она просила. На кухне провозилась почти два часа, потому что курицу она соглашалась есть только домашнюю, с рынка, а до рынка от её дома было минут двадцать пешком. Я поставила перед ней тарелку. Надежда Викторовна попробовала ложку и отодвинула суп.
– Жидкий. Это разве суп? Какая-то вода с лапшой.
– Я положила целую грудку, – сказала я.
– Значит, курицу выбрала неудачную. В другой раз бери бедро. И зелень нужна. Где укроп?
Укроп я действительно забыла. В блокноте появилась новая строка: «Укроп».
В следующий приезд я мыла полы. Коридор, кухня, комната — всё выскребла. Поднялась с колен, с трудом выпрямила спину: поясницу неприятно тянуло, зато вокруг было чисто.
– Плинтус, – донеслось из кресла. Надежда Викторовна сидела и внимательно следила за мной.
– Что плинтус?
– Возле плинтуса грязь. Там, за тумбочкой. Тебе каждый раз пальцем показывать?
Я наклонилась и заглянула за тумбу. Там действительно тянулась узкая полоска пыли, шириной примерно в палец. Я молча вытерла.
– И молоко ты купила не то, – продолжила она. – Я пью «Простоквашино», два с половиной процента. А ты принесла «Домик в деревне», три и два.
– Вашего в магазине не было.
– Значит, надо было зайти в другой.
Другой магазин находился ещё в пятнадцати минутах ходьбы в одну сторону. Спорить я не стала. Просто записала: «Простоквашино 2,5%».
Так прошло шесть визитов подряд — и за каждый я получала новую претензию. Будто по расписанию: суп, полы, молоко, неправильно застеленная постель, помятая наволочка, слишком горячий чай. По отдельности — пустяки. Но шесть таких пустяков за две недели складывались в тяжёлое чувство, будто я вообще ничего не умею.