На третьей неделе я всё-таки сорвалась. Не в крик — просто больше не смогла молчать.
— Надежда Викторовна, я не нанятая помощница по хозяйству. Я приезжаю, потому что хочу помочь. Бесплатно. По своей воле.
Она подняла на меня глаза — тот самый школьный, завучевский взгляд поверх воображаемых очков, хотя очки она уже давно заменила линзами.
— А тебя кто-то принуждает? Не устраивает — не приезжай.
— Не буду, если вы продолжите разговаривать со мной в таком тоне. Я готова помогать. Но не под постоянные замечания. Договорились?
Надежда Викторовна плотно сжала губы. Несколько секунд молчала.
— Хорошо, — наконец сказала она. — Договорились.
После этого три дня она держалась почти ласково. По крайней мере, старалась быть вежливой. Даже спросила, как у Варвары дела, и попросила привезти свежую фотографию внучки.
Я привезла. Надежда Викторовна поставила снимок на прикроватную тумбочку — рядом с фотографией Дмитрия.
А на четвёртый день всё снова стало как прежде.
К середине марта я уже ездила к ней не два и не три раза, а четыре раза в неделю. Состояние Надежды Викторовны ухудшалось: давление то подскакивало, то падало, начались приступы головокружения. Врач выписала другие лекарства. Недешёвые. Одна пачка стоила три тысячи двести. На месяц требовалось две.
Я оплатила всё сама и аккуратно внесла в блокнот: «Март. Лекарства — 18 700 руб.».
Дмитрий матери почти не звонил. Или звонил, но так редко, что это уже не имело значения. Зато Надежда Викторовна теперь вспоминала его при каждом моём приезде.
— Марина, ты бы написала ему, — сказала она однажды.
— Зачем? — я вытирала кухонную столешницу и специально не поворачивалась.
— Как зачем? Вы ведь семьёй были. Может, ещё всё можно поправить. Он хороший мужчина, просто запутался.
Я застыла. Тряпка так и осталась в руке, на полпути к мойке.
— Надежда Викторовна. Мы развелись. Уже год назад. Он ушёл. Не я от него — он от нас.
— Ну а если ещё не поздно? Ты сама видишь, он даже собственной матери помочь не в состоянии. Без тебя совсем пропадёт.
И тогда до меня дошло. Всё это было не про «Марина, приезжай, мне плохо». Это было про другое: «Марина, приезжай и верни мне сына».
— Я помогаю вам, — сказала я ровно. — Не Дмитрию. И возвращаться к нему не собираюсь.
Надежда Викторовна отвернулась к окну. Её пальцы вцепились в подлокотник кресла.
— Напрасно. Варваре нужен отец.
— Варваре отец звонит раз в две недели. По воскресеньям. Минут на десять. Спрашивает про школу — и разговор заканчивается.
— А ты бы сама чаще его звала!
— Я не его мать, Надежда Викторовна. И не ваша тоже.
Она замолчала. Но я видела, как губы превратились в тонкую линию, а пальцы на подлокотнике побелели от напряжения. Бывшая завуч привыкла, что последнее слово всегда остаётся за ней.
В конце марта она стала звонить Варваре. Сначала раз в неделю. Потом чаще. К апрелю — уже через день. Я не препятствовала: Варвара бабушку любила, и вмешиваться в их общение мне не хотелось. Но отдельные фразы я всё равно слышала. Дочь разговаривала у себя в комнате, только стены в нашей квартире были слишком тонкими.
— Бабуль, ну я не знаю… — эту фразу Варвара повторяла всё чаще.
Однажды она вышла из комнаты, и я сразу заметила красные пятна у неё на шее. У Варвары они всегда появлялись, когда она нервничала.
— Мам, бабушка опять спрашивает, почему ты с папой не помиришься. Говорит, что папа переживает. И что ей тяжело, когда семьи рядом нет.
— А ты что сказала?
— Что это ваше дело. Но она всё равно не отстаёт. Каждый раз одно и то же. Мне уже неловко с ней разговаривать.
Пятнадцать лет. Моей дочери было всего пятнадцать. И женщина семидесяти трёх лет решила сделать из неё посредника в чужом разводе.
Я открыла блокнот и написала: «28 марта. Надежда давит на Варвару из-за Дмитрия. Третий раз за неделю».
Потом ниже, уже короче, повторила: «28 марта. Надежда давит на Варвару из-за Дмитрия».
На следующий день я приехала к Надежде Викторовне без сумок и пакетов. Никаких продуктов, никаких лекарств. Просто вошла, сняла пальто и села напротив неё.
— Вы звоните Варваре не для того, чтобы поговорить с внучкой. Вы пытаетесь через неё заставить меня вернуться к Дмитрию.
— Неправда! — возмутилась она. — Я бабушка и имею полное право общаться со своей внучкой!
— Имеете. Но у вас нет права использовать пятнадцатилетнего ребёнка как переговорщика в моём разводе.
Она выпрямилась в кресле. Спина натянулась, будто струна. Голос сразу стал тем самым — для родительских собраний и провинившихся учеников.
— Я лучше понимаю, что нужно моей семье.
— Вашей семье, — уточнила я. — Не моей. Я из неё вышла, если вы не забыли. Тем более, по вашим же словам, я вам «никто».
Надежда Викторовна покраснела. Впервые за всё это время — действительно покраснела.
— Перестань это припоминать! Я к тебе как к дочери отношусь!
— Как к дочери? За тринадцать лет вы ни разу при гостях не назвали меня по имени. Только «жена Дмитрия». Именно так вы меня всегда представляли.
Повисла тишина. Она отвела взгляд. Я поднялась и пошла на кухню — поставить чайник. Руки у меня дрожали. Не от злости. От старой обиды, которая за эти тринадцать лет успела пустить корни где-то глубоко под рёбрами, и вытащить её оттуда было уже невозможно.
После того разговора она две недели не заводила речь о возвращении Дмитрия.
В апреле только на её лекарства у меня ушла уже сорок одна тысяча. Я продолжала ездить четыре раза в неделю: готовила, убирала, делала уколы, сопровождала её к врачу. И каждый потраченный час записывала.
Утро начиналось в шесть. Я поднимала Варвару, собирала её в школу, потом ехала на работу. В обеденный перерыв — к Надежде Викторовне. Три часа у неё, затем снова в офис. Мой начальник, Алексей Петрович, уже дважды осторожно спрашивал, всё ли у меня нормально. Я отвечала одно и то же: семейные обстоятельства. Он кивал, но его взгляд говорил сам за себя.