— Варвара, дай, пожалуйста, телефон бабушке.
В трубке что-то зашуршало, потом раздался голос Надежды Викторовны — бодрый, праздничный, тот самый тон, которым она обычно разговаривала при посторонних.
— Марина, здравствуй! Дмитрий заехал, вот сидим, отмечаем. Может, и ты приедешь? Посидели бы все вместе, по-семейному.
Четыре месяца.
Четыре месяца я моталась к этой женщине. В общей сложности — сто семьдесят восемь часов. Почти девятнадцать тысяч гривен на лекарства, еду, поездки, такси. Постоянные уколы, замечания, унижения, это её вечное «прислуга». И всё это время она вовсе не нуждалась во мне как в человеке. Она выстраивала план. Хотела снова столкнуть меня с Дмитрием — через Варвару, через свою болезнь, через мою совесть, мои руки и мои деньги.
Я ещё какое-то время сидела неподвижно. Потом поднялась, достала блокнот и начала считать уже внимательно. С дорогой выходило двести двенадцать часов. По деньгам — примерно девятнадцать тысяч гривен: аптеки, продукты, такси в те дни, когда ей становилось хуже и приходилось вызывать скорую.
Затем я открыла ноутбук. Нашла документ, который сохранила ещё в марте: перечень служб по уходу за пожилыми людьми. Пять агентств, условия, телефоны, расценки. Всё распечатала.
К Надежде Викторовне я приехала в понедельник. Без пакетов с продуктами. Без привычного блокнота с её давлением и списком таблеток. Варвару я забрала ещё накануне вечером — тихо, без сцен и объяснений.
Дмитрия уже не было. Он снова уехал.
Надежда Викторовна сидела в своём кресле. Спину держала ровно, губы сжала тонкой линией. Она явно меня ждала. На столе стояла вазочка с конфетами — теми самыми, которые я купила ей неделю назад.
— Марина, ну зачем ты так? — начала она почти мягко. — Дмитрий просто заглянул. Так получилось.
— Нет, — сказала я и положила перед ней распечатку. Пять листов. — Не «так получилось». Вот службы ухода. Стоимость — от восьмисот гривен в день. Сиделка с медицинским образованием — от тысячи четырёхсот.
Она перевела взгляд на бумаги, потом на меня. Лицо у неё стало другим: не злым, а растерянным. Бывшая завуч, привыкшая раздавать указания, явно не ожидала, что ей самой принесут документы и поставят перед фактом.
— Что это такое?
— Это и есть прислуга, Надежда Викторовна. Настоящая. По договору, с графиком и тарифами.
— Марина, ты что себе позволяешь? — голос у неё впервые дрогнул.
Я достала ещё один лист. Уже не распечатанный, а исписанный от руки с двух сторон. За четырнадцать лет работы помощником руководителя я научилась составлять отчёты так, чтобы в них было невозможно придраться ни к одному пункту. Этот отчёт тоже был сделан аккуратно.
— Двести двенадцать часов я потратила на ваши поездки, лекарства, магазины и больницы. Около девятнадцати тысяч гривен — из своего кармана. Четыре раза вы при посторонних людях называли меня и унижали так, будто я вам нанятая прислуга. И всё это время вы пользовались моей помощью не потому, что ценили меня. Вы пытались вернуть мне бывшего мужа через мою дочь.
— Неправда! — сорвалась она. — Я хотела только одного — чтобы семья снова была вместе! Разве это плохо?
— Семьи нет, Надежда Викторовна. Уже год как нет. И вы сами мне сказали: я вам никто. Двенадцатого июня. Я записала эту дату.
Она молчала и смотрела на меня. Пальцы вцепились в подлокотник кресла, тонкие губы заметно подрагивали.
— Тринадцать лет я была для вас «женой Дмитрия». Ни Мариной, ни невесткой, ни просто человеком, который рядом. Когда вам стало плохо, вы позвонили не подругам, не соседям и даже не сыну. Вы набрали меня. Потому что со мной удобно. Потому что я, по-вашему, не откажу. Потому что всегда можно сказать: «Варваре нужна бабушка».
Я говорила спокойно. И сама удивлялась этому спокойствию. За все эти четыре месяца впервые не сбивалась, не глотала слёзы, не чувствовала ком в горле.
— И что теперь? — Надежда Викторовна выпрямилась, и в её голосе на секунду прозвучала прежняя железная интонация. — Ты меня бросишь?
— Нет. Я не бросаю. Я увольняюсь. У прислуги ведь есть право уйти с работы.
Рядом с распечатками я положила ещё один лист — график Ольги, медсестры, и её номер телефона.
— Ольга готова приходить ежедневно. Постоянную сиделку можно подобрать за несколько дней. А Дмитрий — ваш сын. Это его ответственность, не моя. Позвоните ему. Номер у него тот же.
Надежда Викторовна ничего не ответила.
Я надела куртку. Уже у самой двери всё-таки обернулась.
Она сидела в кресле — вдруг маленькая, осевшая, будто за несколько минут стала ниже ростом. Белые листы лежали на тёмной скатерти. На тумбочке стояла фотография Варвары, рядом — снимок Дмитрия.
И мне стало больно. Очень. Только не за себя — за дочь. За то, что бабушка, которую Варвара любила искренне, оказалась человеком, способным превращать эту любовь в рычаг давления.
Я вышла и закрыла дверь.
На лестничной площадке я остановилась, прислонилась спиной к стене и вдруг поняла: руки у меня не трясутся. Впервые за четыре месяца они были совершенно спокойны.
Прошёл месяц. Дмитрий вернулся с вахты и всё-таки нанял сиделку. Надежде Викторовне стало легче: давление выровнялось, уколы отменили.
Варвара теперь ездит к бабушке сама, по субботам. Я не запрещаю и не вмешиваюсь. Но дочь рассказала, что Надежда Викторовна каждый раз повторяет одно и то же: «Твоя мать бессердечная. Оставила больную старуху одну».
Мне она больше не звонит. Деньги не вернула. Дмитрий тоже молчит.
А я сплю спокойно. Впервые за тринадцать лет — без будильника на шесть утра, без чужого списка лекарств на холодильнике, без ощущения, что я обязана расплачиваться за то, что когда-то вышла замуж за её сына.
Двести двенадцать часов и почти девятнадцать тысяч гривен — это долг бывшей невестки или помощь, от которой человек имеет право отказаться? И можно ли уйти из чужой семьи, если тебя там никогда по-настоящему своей не считали?