Я поставила фужер на скатерть и машинально промокнула ладони салфеткой. Кожа на пальцах была влажной вовсе не от игристого — от нервов. Корсет свадебного платья неприятно впивался под рёбра, будто не давал сделать нормальный вдох.
Дмитрий сидел по левую руку от меня. Его мать, Елена Викторовна, устроилась чуть дальше, через два места. Между ними оказался двоюродный брат Дмитрия, специально прилетевший из Лиссабона. В какой-то момент Елена Викторовна склонилась к сыну, и я наконец услышала именно то, ради чего молчала и выжидала целых два года.
Но прежде нужно объяснить, как я вообще дошла до этого стола.
Семь лет до встречи с Дмитрием я жила одна. После развода у меня осталась трёхкомнатная квартира — родительский подарок, оформленный дарственной ещё до моего первого замужества. И была дочь Полина, тогда ей исполнилось семнадцать.
Я работала логистом в экспортной фирме. Маршруты, счета, накладные, таможенные документы — всё это было моей ежедневной рутиной. В две тысячи двадцать первом компания начала сотрудничать с поставщиками из Бразилии, и я записалась на португальский. Училась год: три вечера в неделю, по полтора часа. Курс обошёлся примерно в девятнадцать тысяч двести гривен. Язык неожиданно пошёл легко. Уже через год я могла читать договоры без словаря и напрямую вести переписку с бразильцами. Руководство это заметило и прибавило мне к зарплате четыре тысячи восемьсот гривен.
С Дмитрием мы познакомились в две тысячи двадцать четвёртом. Это случилось на дне рождения моей подруги Ольги, в небольшом грузинском кафе на Подоле. Ему было тридцать восемь, мне — сорок шесть. По матери он был наполовину португалец: Елена Викторовна перебралась в Украину тридцать лет назад и вышла замуж за украинца. Муж из семьи давно ушёл, а она осталась. Дома они с Дмитрием разговаривали по-португальски — привычка, за которую Елена Викторовна держалась почти фанатично.
Дмитрий казался очень мягким и внимательным. Придерживал передо мной двери, помогал с пальто, каждый вечер звонил просто спросить, как прошёл день. Когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки, а улыбался он часто. Через две недели после знакомства я пригласила его к себе на ужин. Он пришёл с бутылкой вина за сто шестьдесят гривен и букетом за сто двадцать. Я полтора часа готовила говяжье жаркое и сделала салат из трёх видов зелени. Мы сидели на кухне, он вспоминал детство в Лиссабоне, рассказывал, как мать каждое лето возила его к бабушке. Я слушала и ловила себя на мысли: а вдруг мне наконец-то повезло?
Спустя месяц Дмитрий решил познакомить меня с матерью. Елена Викторовна жила отдельно, в однокомнатной квартире на Оболони. Мы приехали к ней в воскресенье, к обеду. Стол уже был накрыт: рыба по-португальски, рис, помидорный салат. Сама она оказалась невысокой, сухощавой женщиной с тёмными глазами и тяжёлым, оценивающим взглядом. На шее у неё висел золотой крестик на тоненькой цепочке. Когда она нервничала, пальцы всё время тянулись к нему.
Елена Викторовна вежливо улыбнулась, пожала мне руку и сказала по-русски, с мягким акцентом:
— Очень приятно. Дмитрий много о вас рассказывал.
— Мне тоже приятно. Он говорил, что вы потрясающе готовите рыбу.
— О, это наш семейный рецепт. Двести лет традиции, — рассмеялась она.
А потом, протягивая сыну хлебницу, повернулась к нему и тихо произнесла по-португальски:
— Velha demais para você. Olha essas rugas.
«Слишком старая для тебя. Посмотри на эти морщины».
Я даже бровью не повела. Просто взяла кусочек хлеба и поблагодарила. Рыба, надо признать, действительно была хороша. В готовке Елене Викторовне отказать было нельзя.
За обедом она задавала вполне обычные вопросы: где я работаю, давно ли живу в своей квартире, есть ли у меня дети, чем занимается Полина. Снаружи всё выглядело прилично и даже дружелюбно. Но между этими вежливыми фразами она бросала Дмитрию короткие реплики по-португальски — вполголоса, с улыбкой, будто я рядом не сижу.
— Quanto ela ganha? Pergunta sobre o trabalho.
«Сколько она получает? Спроси про работу».
Дмитрий тут же послушно повернулся ко мне:
— Марин, а у вас в компании нормально платят?
— Достаточно. На жизнь мне хватает.
— Ela é dona do apartamento ou aluga?
«Квартира её собственная или она снимает?»
Дмитрий неловко кашлянул:
— Ты давно в этой квартире живёшь?
— Двенадцать лет. Родители подарили.
Слово «подарили» Елена Викторовна поняла без труда — по-русски она говорила свободно. Уголок её губ едва заметно дёрнулся. Она снова сжала пальцами крестик и, повернувшись к сыну, сказала:
— Três quartos. Presenteado. Isso é bom.
«Три комнаты. Подаренная. Это хорошо».
Я аккуратно положила вилку на тарелку. Очень хотелось ответить сразу. Руки буквально чесались. Но я заставила себя выдохнуть и мысленно сказала: не спеши. Смотри. Запоминай.
Вечером, уже в такси, я произнесла Дмитрию только одну фразу:
— Если твоей матери есть что сказать обо мне, пусть говорит это при мне. И по-русски.
Он рассмеялся, обнял меня за плечи, словно я придала пустяку слишком большое значение.
— Да мама просто переживает. Она всех так принимает. Привыкнет.
Я кивнула. А когда вернулась домой, достала толстую тетрадь в клетку — ту самую, куда обычно заносила рабочие траты, — и открыла новый раздел. Без названия. Только дата и сумма.
Профессиональная привычка логиста: учитывать всё, что поддаётся подсчёту.
За два года наших отношений я потратила на Дмитрия двести сорок пять тысяч семьсот гривен. Сумму я знаю почти до копейки, потому что записывала каждую трату.
Первый серьёзный расход появился уже через месяц после знакомства. У Дмитрия «совершенно неожиданно» сломалась машина. Сначала стартер, затем генератор, потом ещё какие-то проблемы с ходовой. Утром он позвонил мне расстроенным голосом:
— Марин, я на сервисе. Сказали, ремонт потянет на сорок восемь тысяч. У меня есть только шестнадцать. А до зарплаты ещё две недели.
Я перевела ему тридцать две тысячи. Потом добавила ещё шестнадцать — за детали, которые, как выяснилось, «забыли внести в смету». В итоге с меня вышло сорок восемь тысяч.
— Через месяц всё верну, — пообещал он.
Не вернул. А через месяц у него возникла новая необходимость — зимняя куртка и ботинки.