Я чуть приподняла бокал и начала говорить. Не по-русски.
— Quero agradecer à minha sogra Elena Viktorovna. Durante dois anos, sempre que nos víamos, ela falava de mim em português, convencida de que eu não compreendia nada.
То есть: я хотела поблагодарить свою свекровь Елену Викторовну. Все эти два года при каждой нашей встрече она обсуждала меня по-португальски, будучи уверенной, что я не понимаю ни единого слова.
У Елены Викторовны из пальцев выскользнула вилка. Она с тонким звоном ударилась о тарелку. Родственница из Порту так и застыла, не донёсши бокал до губ.
А потом я перешла на русский. Чтобы уже никто в зале не мог сделать вид, будто не расслышал.
— При первом знакомстве Елена Викторовна назвала меня старухой. На семейном ужине, при родственниках, — свиньёй. Там же — нищенкой. За год я насчитала тридцать оскорблений. Да, я записывала.
В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то неловко поставил стакан на стол. Музыканты тоже замолчали. Виолончелист опустил смычок, словно боялся издать лишний звук.
— А сегодня, буквально четыре минуты назад, она сказала своему сыну: «Потерпи, скоро всё окажется нашим». Схема была простая: прописать Дмитрия в моей квартире, выждать год, а потом попытаться делить имущество. Дачу — отдельно продать. Ещё двести-триста тысяч сверху.
Елена Викторовна резко вскочила. Стул отлетел назад и глухо стукнулся о стену. Крестик на её груди забился на цепочке.
— Она лжёт! — выкрикнула она. — Она ничего не поняла! Она не знает португальского!
Я посмотрела на неё спокойно. Почти равнодушно. Так смотрят на счёт, где цифры не сходятся, но ошибка уже найдена.
— Burra? Só sabe carregar caixas? — повторила я. Слово в слово. С той же интонацией, с которой она произнесла это несколько минут назад. — «Тупая? Только коробки таскать и умеет?» Это было сказано тобой три минуты назад. Здесь. При всех. Продолжить?
Мужчина из Лиссабона опустил взгляд в тарелку. Женщина из Порту медленно поставила бокал обратно на стол.
Дмитрий сидел совершенно белый. Его привычные ямочки исчезли, лицо стало неподвижным и каким-то чужим, будто на него надели маску.
— Марина, — начал он хрипло. — Мама просто…
— За два года, — перебила я его, — я потратила на тебя примерно двести сорок шесть тысяч гривен. Ремонт машины — около сорока восьми. Одежда — тридцать две. Отпуск — восемьдесят. Остальное, по мелочам, — ещё примерно восемьдесят пять тысяч. Свадьба — сто девяносто две тысячи. Ты не заплатил ни за что. Ни по одной позиции.
За соседним столом кто-то тихо ахнул. Ольга прикрыла рот ладонью. Максим, свидетель, смотрел на Дмитрия, а тот так и не поднял глаз.
Я сняла кольцо. Положила его на скатерть рядом с бокалом. Тонкое золотое кольцо за две тысячи четыреста гривен. Его я тоже покупала сама.
— И квартира, которую вы уже мысленно начали делить, оформлена на меня по дарственной. От родителей. До брака. По закону она не считается совместным имуществом. Ни через год, ни через десять лет.
Я повернулась к Елене Викторовне.
— Ты два года пересчитывала мои комнаты. А я два года пересчитывала свои расходы. Как думаешь, кто из нас оказался внимательнее?
Она раскрыла рот, но ничего не сказала. Потом сжала губы. Пальцы впились в крестик так сильно, что цепочка натянулась.
Дмитрий поднялся. Ножки стула неприятно скрипнули по паркету.
— Марина, давай выйдем. Поговорим без этого всего. Нормально.
— Нет, — сказала я. — Я уже вышла.
Полина стояла у дверей. В руках у неё были моя сумка и пальто. Она не рыдала, не улыбалась, не махала мне. Просто ждала. Будто заранее знала, что именно так всё и закончится, и была готова в нужный момент оказаться рядом.
Я взяла у неё вещи, накинула пальто поверх свадебного платья и пошла к выходу. Каблуки отчётливо застучали по плитке в фойе. На улице было холодно: март, минус три. В лицо ударил воздух с запахом снега, сырого асфальта и весенней грязи.
Я остановилась на крыльце и впервые за весь день вдохнула по-настоящему глубоко. Платье будто перестало сжимать грудь. Или мне просто стало всё равно.
Такси подъехало через четыре минуты. Я села назад, назвала адрес. Водитель мельком посмотрел в зеркало на белое платье, фату и пальто, накинутое кое-как.
— Поздравлять? — осторожно спросил он.
— С освобождением, — ответила я.
Больше он вопросов не задавал.
Через три недели всё уже казалось одновременно и далёким, и свежим, будто случилось вчера. Заявление на развод я подала в понедельник, спустя два дня после свадьбы. Формально брак был зарегистрирован, поэтому пришлось идти через суд. Месяц на рассмотрение. На первое заседание Дмитрий не явился.
Первую неделю он звонил каждый день. Я не отвечала. На третий день пришло сообщение: «Марина, мама сорвалась. Давай поговорим». На пятый: «Я правда не знал, что она такое говорила. Это всё она». На седьмой: «Ты из-за пустяка уничтожила всё».
Потом звонки стали реже. Сначала через день. Потом раз в два дня. А потом наступила тишина.
Елена Викторовна теперь рассказывает общим знакомым, что я ненормальная. Что устроила представление без причины. Что она «просто разговаривала», а я нарочно всё переврала. Родственница из Порту, как мне передали, подтвердила только одно: да, разговоры действительно были. А вот что именно говорилось — уточнять не стала.
Полина на эти недели переехала ко мне. По вечерам мы сидим на кухне, пьём чай и чаще молчим, чем разговариваем. Иногда она вдруг произносит:
— Мам, ты поступила правильно.
Иногда я киваю. Иногда сомневаюсь. Думаю: может, надо было иначе. Не перед семьюдесятью четырьмя гостями. Не в ресторане, где свадьба обошлась в сто девяносто две тысячи гривен. Не в белом платье, не с бокалом в руке, не под взглядами чужих людей.
Блокнот лежит в ящике комода. Там всё расписано: около двухсот сорока шести тысяч гривен за два года и ещё сто девяносто две тысячи за свадьбу. Почти полмиллиона. Я не собираюсь ничего взыскивать. Я считала не ради суда и не ради мести. Мне нужно было видеть правду в цифрах. Теперь я её вижу.
Квартира осталась моей. Дарственная. Делить нечего.
Дмитрий, говорят, снова живёт у матери. Елена Викторовна по четвергам готовит ему рыбу по их семейному рецепту — двести лет традиций, как она любила повторять. А он так и не сказал ей: «Мама, хватит». Ни тогда, в ресторане, ни сейчас.
Иногда я достаю блокнот и открываю последнюю страницу. Там нет сумм, дат и расчётов. Только одно слово, которое я написала в такси по дороге домой:
«Всё».
Сто девяносто две тысячи гривен за свадьбу. Почти двести сорок шесть тысяч за два года. И тост по-португальски вместо криков «горько». Нужно было промолчать и разбираться дома — или всё-таки правильно, что я сказала это при всех?