Потом появились ботинки, шарф, тёплые вещи — ещё тридцать две тысячи гривен. Дмитрий объяснил это просто: «Не дотянул до зарплаты». Следом был отпуск в Турции: восемьдесят тысяч за двоих, потому что его карту, разумеется, «заблокировали» уже в первый день поездки. А дальше пошли мелкие траты, которые вроде бы и не бросались в глаза: продукты, бензин, презенты Елене Викторовне на именины, на Восьмое марта, на Новый год. По тысяче-две гривен за раз. Но за два года из этих «пустяков» сложилась очень даже ощутимая сумма.
Елена Викторовна наведывалась к нам почти через каждые две недели. Я даже считала: за первые полгода — восемь приездов, а потом она стала появляться ещё чаще. При этом всякий раз привозила один и тот же набор конфет — «Мишка косолапый». Я потом специально посмотрела цену в магазине: примерно сто шестнадцать гривен. Зато уходила она неизменно с полным пакетом. Мясо, сыр, масло, фрукты, иногда рыба. В таком пакете было минимум на тысячу двести, а то и на полторы тысячи гривен.
— Ой, Мариночка, благодарю, ты такая щедрая, — ласково произносила она по-русски, принимая пакет из моих рук.
А уже на пороге, повернувшись к Дмитрию, бросала по-португальски:
— Compra carne melhor da próxima vez. Essa é dura demais.
То есть: «В следующий раз пусть берёт мясо получше. Это слишком жёсткое».
Но самым главным была не еда и не подарки. Главной темой стала моя квартира. Елена Викторовна обсуждала её при каждом своём визите — не как дом, где живёт человек, а как имущество, которое надо оценить и правильно распределить.
В марте она долго ходила по комнатам. В большой задержалась дольше обычного: посмотрела на окна, провела пальцами по подоконнику, потрогала батарею. Потом обратилась к Дмитрию:
— Boa localização. Perto do metrô. Quanto vale isso no mercado?
«Место удачное. Метро рядом. Сколько такая квартира стоит на рынке?»
— Não sei, mãe.
«Не знаю, мама».
— Descubra. É importante para nós.
«Узнай. Для нас это важно».
Я в тот момент стояла на кухне и нарезала огурцы в салат. Лезвие соскользнуло, и я порезала палец. Не потому, что испугалась или растерялась. От злости. На саму себя — за то, что слушаю, понимаю и всё ещё делаю вид, будто ничего не происходит.
В мае Дмитрий заговорил о «маленьком ремонте». Мол, заменить плитку в ванной, переклеить обои в коридоре. В принципе, ничего странного: обои действительно были старенькие, ещё мамины. Я согласилась. Но когда Елена Викторовна приехала «помочь с выбором плитки», разговор оказался совсем не о дизайне.
Мы стояли в строительном магазине. Я листала каталог, Елена Викторовна рассматривала образцы, Дмитрий был рядом. Она чуть наклонилась к нему и негромко сказала:
— Depois do casamento, você se registra aqui. A lei diz que após um ano de casamento, metade é sua. Espere um ano, depois separamos.
«После свадьбы пропишешься здесь. По закону через год брака половина будет твоей. Потерпишь год, потом разделим».
Она ошибалась. Квартира была подарена мне, а такое имущество при разводе не делится. Но Елена Викторовна этого не знала. Дмитрий, судя по всему, тоже. Или просто не считал нужным разбираться.
Он кивнул. Без удивления, без возражений. Так кивают, когда план уже понятен и с ним согласны.
Я закрыла каталог и вернула его на полку. В тот миг плитка перестала иметь для меня хоть какое-то значение.
На следующий день я позвонила Дмитрию и сказала:
— Ремонт отменим. Я передумала. После свадьбы уже решим, что и как делать.
Он спорить не стал. Елена Викторовна, узнав об этом, лишь поджала губы и принялась теребить крестик на шее. По-русски она не сказала ничего. Зато потом по телефону бросила Дмитрию на португальском:
— Ela está desconfiando. Apresse-se com o casamento.
«Она что-то подозревает. Торопись со свадьбой».
Через неделю Дмитрий сделал мне предложение. Всё было красиво: кольцо, колено, наше грузинское кафе на Подоле, его мягкая улыбка, ямочки на щеках и правильные, тёплые слова.
— Только без брачного договора, хорошо? — сказал он. — Зачем нам эта бюрократия? Мы же друг другу доверяем.
— Конечно, — ответила я. — Доверяем.
Свадьбу оплачивала я. Ресторан на Саксаганского — девяносто шесть тысяч гривен. Платье — двадцать тысяч восемьсот. Фотограф — четырнадцать тысяч. Цветы, оформление, диджей — ещё шестьдесят одна тысяча двести. Всего получилось сто девяносто две тысячи гривен. Дмитрий не добавил ни одной гривны.
— Сейчас между зарплатами, потом верну, — произнёс он.
В моём блокноте уже почти не оставалось места. Пришлось писать мельче.
За неделю до свадьбы Елена Викторовна решила устроить ужин для «своих». Приехали двоюродный брат из Лиссабона, тётка из Порту, подруга из Коимбры. Все разговаривали только по-португальски. И все, кажется, были убеждены, что я — часть интерьера: улыбаюсь, подаю хлеб и ничего не понимаю.
Елена Викторовна готовила рыбу — тот самый «семейный рецепт с двухсотлетней историей». Я помогала с салатом, раскладывала тарелки, наливала воду в графин. Она следила за каждым моим движением и тут же комментировала.
— Ela cozinha como uma porca. Viu como cortou os tomates? Como se fosse a primeira vez com uma faca.
«Она готовит как свинья. Вы видели, как она нарезала помидоры? Будто впервые держит нож».
Тётка из Порту прыснула со смеху и прикрыла рот ладонью.
— Mas pelo menos ela limpa. Isso já é alguma coisa.
«Зато хотя бы убирает. Уже хоть какая-то польза».
Подруга из Коимбры откинулась на спинку стула и окинула меня взглядом:
— E como se veste? Parece uma mendiga. Essa blusa tem quantos anos?
«А вы видели, как она одевается? Как нищенка. Этой блузке сколько лет?»
Елена Викторовна довольно кивнула, затем посмотрела на меня через стол и широко, радушно улыбнулась. Уже по-русски спросила:
— Марина, подай, пожалуйста, ещё хлеба.
— Конечно, — сказала я и положила ей хлеб.
Дмитрий сидел напротив. Глаза он опустил в тарелку. Он не смеялся вместе с остальными, но и не остановил их. Не сказал: «Мама, достаточно». Не сделал даже вид, что ему неприятно. Просто ел рыбу и молчал.
После горячего я собрала тарелки и унесла их на кухню. Некоторое время стояла у раковины. Тёплая, почти горячая вода стекала по пальцам, от струи поднимался лёгкий пар. Я смотрела на него и считала. Восемь визитов. Каждый раз — от двух до пяти оскорблений по-португальски. За год выходило не меньше тридцати. Тридцать раз я слышала, как меня унижают, пока все вокруг были уверены, что я ничего не понимаю.