Все эти разы меня называли старой, свиньёй, бедной оборванкой, уродливой женщиной и дурой. Это произносилось в моём присутствии, но как будто не для моих ушей.
Я снова вошла в столовую. Поставила на стол сладкое. Потом посмотрела прямо на Дмитрия и, не повышая голоса, сказала по-русски:
— Дмитрий, если кому-то за этим столом хочется поговорить о том, как я готовлю или как выгляжу, пусть говорит на языке, который я понимаю.
За столом будто выключили звук. Тётя из Порту замерла с недожёванным куском. Елена Викторовна вцепилась в свой крестик так, что костяшки пальцев стали белыми.
— Ты о чём сейчас? — Дмитрий поднял на меня глаза. — Мама просто обсуждала с роднёй рецепт.
— Я поняла. Поэтому и прошу: когда я рядом, разговаривайте по-русски.
Елена Викторовна тут же что-то тихо бросила брату из Лиссабона, но сказала настолько быстро и вполголоса, что я не разобрала. Разговор мгновенно увели в сторону. Кто-то заговорил о лиссабонской погоде, кто-то подхватил. Ужин свернули непривычно рано: к девяти вечера гости уже разъехались.
В машине Дмитрий не сказал ни слова почти до самого дома. Лишь на парковке, оставив мотор включённым, повернулся ко мне:
— Ты её задела.
— Я попросила говорить при мне на моём языке.
— Она приехала в гости. Из-за тебя, между прочим. Ради нашей свадьбы.
— Она назвала меня свиньёй, Дмитрий. И нищенкой. При твоих родственниках.
Он замолчал. Смотрел не на меня, а в руль.
— Она говорила на португальском, — наконец произнёс он. — Ты не могла понять.
Я не стала ничего доказывать. Просто открыла дверцу и вышла из машины. На улице стоял влажный мартовский воздух, пахло талым снегом и сыростью.
Я могла тогда всё прекратить. Могла позвонить в ресторан, отменить церемонию, вернуть платье, сказать гостям правду. Полина каждый вечер набирала меня и спрашивала: «Мам, ты точно уверена? Мне этот Дмитрий совсем не нравится. Он какой-то… слишком податливый. Прямо чересчур».
Я отвечала, что уверена.
Хотя на самом деле мне нужно было не это. Мне нужно было знать наверняка. Не строить догадки, не ловить намёки, не убеждать себя, что всё случайно. Мне нужно было увидеть, кто он есть на самом деле. Не для адвокатов, не для чужих объяснений. Для себя.
До свадьбы оставалось семь дней.
Пятнадцатое марта выпало на субботу. Сначала церемония в ДРАЦСе на Подоле, затем ресторан на Владимирской. Семьдесят четыре приглашённых. С моей стороны — подруги, коллеги и Полина. С его — Елена Викторовна, брат из Лиссабона, та самая тётя и ещё около двадцати человек родни.
Утром, пока визажист накладывала мне макияж, я открыла свой блокнот. Последняя строчка была записана накануне: «14 марта, букет для репетиции — 2500 грн». Внизу страницы стояла итоговая сумма: «Свадьба — 192 000 грн. Дмитрий — 0». Я захлопнула блокнот и убрала его в сумку.
В ДРАЦСе Дмитрий держал меня за руку. Ладонь у него была тёплая, на щеках — знакомые ямочки, костюм сидел безупречно. Он выглядел красивым. По-настоящему красивым. Говорил те самые фразы, которые произносят все женихи, но его голос был мягким, ровным, почти нежным. И в ту секунду, когда ручка скользнула по бумаге, я почти позволила себе поверить, что ошибалась. Что Елена Викторовна — всего лишь сварливая пожилая женщина, каких полно. Что Дмитрий слабый, но не бесчестный. Что с этим ещё можно жить и что-то построить.
Кольца. Подписи. Поздравления. Аплодисменты.
Полина стояла в первом ряду и не хлопала. Она просто смотрела на меня. Я едва заметно кивнула ей: всё в порядке.
Потом был ресторан. Белоснежные скатерти, высокие вазы с гортензиями, живая музыка — квартет, виолончель, скрипка и фортепиано. Мои сто девяносто две тысячи гривен выглядели очень красиво.
Первым тост произнёс свидетель, друг Дмитрия Максим. Он пожелал нам «дом — полную чашу» и семейного счастья. Следом поднялась моя подруга Ольга и рассказала, как я семь лет не соглашалась ни на одно свидание, а потом вдруг позвонила ей и сказала: «Оль, кажется, я влюбилась». Гости рассмеялись. Я тоже улыбнулась.
Затем со своего места поднялась Елена Викторовна. Она взяла бокал, и золотой крестик на её груди сверкнул под люстрой. Говорила она по-русски, с заметным акцентом, торжественно и громко:
— За молодых. За счастье. За семью. Я очень рада, что мой сын встретил такую женщину. Мариночка, добро пожаловать в нашу семью.
Она улыбнулась. Зал зааплодировал. Елена Викторовна села обратно.
Подали горячее — телятину с запечёнными овощами. Официанты проходили между столами и доливали вино. Музыка звучала негромко, мягко, почти фоном. И именно в этот момент Елена Викторовна наклонилась к Дмитрию.
Между ними было два стула — примерно полтора метра. Музыканты играли тихо. Я сидела достаточно близко, чтобы слышать каждое слово.
— Tenha paciência, filho. Logo tudo será nosso.
«Потерпи, сынок. Скоро всё будет нашим».
Дмитрий кивнул. Коротко, сухо, деловито. Так кивают на совещании, когда согласны с планом.
Елена Викторовна продолжила уже чуть тише:
— O apartamento é de três quartos, bom bairro, perto do metrô. Depois que você se registrar, esperamos um ano. A lei é clara. Metade é sua. Vendemos a dacha separadamente, mais duzentos ou trezentos mil.
«Квартира трёхкомнатная, район хороший, метро рядом. После регистрации подождём год. Закон на нашей стороне. Половина будет твоя. Дачу отдельно продадим, ещё двести-триста тысяч».
Дмитрий почти беззвучно ответил:
— Mãe, não aqui. Tem muita gente.
«Мама, не здесь. Здесь много людей».
Елена Викторовна лишь раздражённо махнула рукой:
— Ninguém entende. Ela é burra. Só sabe carregar caixas no trabalho. Não fala nenhum idioma.
«Никто ничего не понимает. Она тупая. Только коробки на работе таскать умеет. Ни на одном языке не говорит».
Мои руки лежали на коленях. Левая поверх правой. Пальцы сами сжались в кулак. Ногти впились в кожу, оставив на ладони четыре светлых полумесяца. Позже, уже в такси по дороге домой, я долго рассматривала эти следы.
Но это было потом.
А в тот момент я просто поднялась со стула.
Зал продолжал гудеть: кто-то смеялся, кто-то ел горячее, кто-то уже стучал вилкой по бокалу, требуя «горько». Полина сидела за третьим столом и смотрела прямо на меня. Я заметила, как она подалась вперёд и положила обе ладони на край скатерти. Она знала. Не про замысел Елены Викторовны — про язык. Она знала, что я понимаю каждую фразу.
Я взяла бокал и подняла его. Разговоры начали стихать. Семьдесят четыре человека повернулись ко мне, ожидая, что скажет невеста.