Каждый раз, когда мне приходилось уходить с работы на полдня, это тут же отражалось в зарплате. В марте таких отлучек было четыре. Шестнадцать часов. Если перевести в деньги — примерно три с половиной тысячи гривен.
Я всё подсчитывала. Уже почти машинально.
К середине апреля в моём блокноте появилась цифра: сто шестьдесят два часа. Я долго смотрела на неё, будто она могла измениться сама собой. Потом открыла калькулятор и снова всё пересчитала. Ошибки не было.
Сто шестьдесят два часа за два месяца. На женщину, которая тринадцать лет относилась ко мне так, словно меня вообще не существовало. На ту, что за общим столом всегда усаживала меня куда-нибудь с краю, подальше от остальных. На ту, что Дмитрию вручала конверт с деньгами, а мне могла сунуть дешёвый аптечный крем без упаковки, даже не пытаясь сделать вид, будто это подарок. На ту, что ни разу не приехала, когда болела Варвара. Ни одного раза за пятнадцать лет.
И всё равно я продолжала к ней ездить.
Потому что однажды Варвара сказала:
— Мам, спасибо, что помогаешь бабушке. Ей одной было бы совсем тяжело.
После этих слов я снова поехала. Не ради Надежды Викторовны. Ради дочери. Ради той тоненькой, почти прозрачной ниточки, которая ещё соединяла Варвару с семьёй её отца.
Когда я рассказала об этом Светлане, она некоторое время молчала в трубку, а потом прислала мне ссылку. Агентство сиделок и ухода за пожилыми людьми.
«Пусть будет. На всякий случай», — написала она.
Я не ответила, но файл сохранила на ноутбуке. Пять агентств, цены, условия, графики, телефоны. Просто чтобы лежало. На всякий случай.
Двадцатого апреля Надежда Викторовна попросила вызвать медсестру на дом. Ей стало хуже, прежние уколы отменили, назначили внутривенные препараты. Медсестра Ольга приходила через день. Я встречала её у двери, впускала, заранее раскладывала всё необходимое для процедуры.
Ольге было около тридцати. Лёгкая, улыбчивая, очень разговорчивая. И при ней Надежда Викторовна будто становилась другим человеком. Лицо мягчело, голос теплел, появлялась улыбка. Она шутила, вспоминала школу, рассказывала про учеников, про какие-то забавные случаи из прошлого. Со стороны — милая, обаятельная пожилая женщина.
Я стояла в коридоре и слушала, не узнавая ту, которая всего час назад отчитывала меня за то, что постельное бельё «помято неаккуратно».
На третий визит Ольга задержалась: капельница шла слишком медленно. Я принесла чай. Надежда Викторовна взяла чашку, слегка кивнула и сказала:
— Спасибо, Марина. Оставь, я сама.
Самая обычная фраза. Но Ольга улыбнулась и, взглянув на меня, спросила:
— Это ваша дочь?
Повисла пауза. Одна секунда. Потом вторая. Потом третья.
— Нет, — Надежда Викторовна поставила чашку на блюдце. — Это бывшая невестка. Ну, можно сказать, прислуга.
Она засмеялась.
Ольга смутилась и изобразила неловкую улыбку. А я осталась стоять с подносом в руках и почувствовала, как внутри всё сжалось, будто кто-то резко стянул горло верёвкой.
— Прислуга, которая ещё и семью разрушила, — добавила Надежда Викторовна. — Теперь вот отрабатывает. Да, Марина?
Я медленно опустила поднос на столик, стараясь, чтобы руки не дрогнули.
— Нет, — сказала я. — Это неправда.
— Ой, ну что ты сразу! — Надежда Викторовна отмахнулась. — Ольга, не слушайте её. Я же шучу. Она у нас обидчивая.
Ольга отвела глаза и уставилась в стену. В комнате стало так тихо, что слышно было только, как равномерно падают капли из системы.
— Странная у вас шутка, — произнесла я почти шёпотом. — Я четыре месяца к вам езжу. Каждую неделю. Покупаю лекарства на свои деньги. Готовлю, убираю, сопровождаю вас к врачам. А вы называете меня прислугой.
— Марина, прекрати! — голос Надежды Викторовны сразу стал резким. — Что ты тут устраиваешь при постороннем человеке?
При постороннем человеке.
Вот как. При постороннем можно унизить меня. А вот ответить — уже нельзя.
Я вышла в прихожую, надела куртку, взяла сумку.
— Марина, ты куда? — донеслось из комнаты.
Я не ответила. Просто вышла и закрыла дверь.
На лестничной площадке у меня вдруг подкосились ноги. Я села прямо на ступеньку и несколько минут смотрела в стену перед собой. «Прислуга, которая семью разрушила». Четыре слова. И ни одного правдивого.
Я не была прислугой. Я ничего не разрушала. Дмитрий ушёл сам. К Юлии из бухгалтерии, если уж говорить честно и до конца.
Три дня я к Надежде Викторовне не ездила. Телефон звонил — это была она. Я не отвечала. На второй день пришло сообщение: «Марина, прости. Я сказала глупость. Приезжай, пожалуйста». На третий день появилось ещё одно: «Мне очень тяжело без помощи. Я сама не могу сделать укол». А спустя час — следующее: «Ты же понимаешь, я пожилой человек. Сорвалось».
Вечером я всё-таки набрала её номер.
— Я приеду, — сказала я. — Но если вы ещё хоть раз назовёте меня прислугой, неважно при ком, я больше не появлюсь. Совсем.
— Да-да, конечно, приезжай. Не буду я так говорить.
Я приехала.
Надежда Викторовна встретила меня у порога. За эти три дня она заметно осунулась. Халат висел на ней свободнее, плечи стали уже, спина уже не держалась с прежней гордой прямотой. Мне стало её жалко. И я осталась.
Следующие две недели прошли спокойно. Надежда Викторовна даже дважды сказала мне «спасибо». Я записала это в блокнот — не из вредности, а потому что за четыре месяца это были первые два раза.
А потом наступило восьмое мая.
Варвара попросилась к бабушке на выходные. Девятое мая, праздник, ей хотелось посмотреть парад с балкона Надежды Викторовны: оттуда хорошо просматривалась центральная улица.
Я разрешила. Собрала ей вещи, положила в сумку пирог с вишней — для Надежды Викторовны, она такой любила. В субботу утром Варвара уехала.
В воскресенье, ровно в час дня, она позвонила.
— Мам… Тут папа.
Я опустилась на табуретку.
— Как это — папа?
— Он приехал. Бабушка сказала, что это сюрприз. Мам, я правда не знала.
На несколько секунд я замолчала. В трубке слышались чужие голоса, смех, где-то далеко звучал голос Дмитрия. И поверх всего — голос Надежды Викторовны.