Оксанка замерла в проёме и вглядывалась в человека, которого не встречала уже шесть месяцев. В руках он неловко держал букет недорогих хризантем — жёлтых, с примятыми краями лепестков, обёрнутых в тонкую прозрачную плёнку, такую обычно наматывают на цветы у входа в метро.
За спиной Богдана на лестничной площадке мерцала слабая лампа, и Оксанка внезапно подумала: даже здесь, в подъезде, кто‑то ведь позаботился и вкрутил новую. Кто‑то — только не он.
— Оксанка, — произнёс Богдан, стараясь изобразить улыбку.
Но к этому моменту всё пришло гораздо позже. История началась три года назад.
Они встретились на юбилее Людмилы Лысенко — общей знакомой, трудившейся администратором в той самой районной парикмахерской «Локон», где Оксанка работала уже двенадцатый год.
Людмиле Лысенко исполнялось сорок пять. Она организовала праздник у себя на даче в Переяславе, собрала около двадцати гостей. Среди них оказался и Богдан — дальний родственник Людмилы Лысенко, приехавший, как он выразился, «помочь с мангалом».
Оксанке тогда был пятьдесят один. Она жила одна в однокомнатной квартире на Каширском шоссе — приобрела её десять лет назад в ипотеку после развода с первым мужем. К тому времени кредит уже был полностью погашен. Жильё принадлежало только ей.
Богдан сразу привлёк её внимание. Сорок девять лет, крепкое телосложение, низкий уверенный голос и манера говорить так, будто он уже всё в жизни повидал и теперь снисходительно делится выводами. Рассказывал, что раньше водил фуры, исколесил почти всю Украину. Потом подвела спина — пришлось уйти с трассы. Теперь он, по его словам, «в поиске». Тогда Оксанка не придала этому особого значения. В поиске — значит, ищет. Разве мало кто ищет себя?
Спустя два месяца он перевёз к ней свои пожитки. Их оказалось немного: спортивная сумка с одеждой, коробка с проводами и зарядными устройствами и игровая приставка — подарок Оксанки на его день рождения. Он как‑то обмолвился, что давно о такой мечтал, и она без раздумий купила. Семь с половиной тысяч гривен — сумма ощутимая, но не критичная.
Он занёс сумку, установил приставку на тумбу возле телевизора и с довольным видом произнёс:
— Ну вот, я и дома.
Тогда Оксанка улыбнулась. Слово «дома» прозвучало тепло и обнадёживающе.
Первые три месяца всё складывалось терпимо. Не без шероховатостей — идеала после пятидесяти, когда привыкаешь к одиночеству, ждать сложно, — но всё же спокойно. По выходным Богдан брался за готовку (правда, его кулинарный арсенал ограничивался яичницей и макаронами по‑флотски), иногда встречал её после смены, если это совпадало с его маршрутами. Устроился охранником в торговый центр «Радуга» — через Людмилу Лысенко, которая знала начальника службы безопасности.
Оксанка трудилась шесть дней в неделю. Рабочий день начинался в девять утра и заканчивался в семь вечера, а порой и позже — постоянные клиентки записывались исключительно к ней. За двенадцать лет она собрала солидную базу: женщины приезжали даже из соседних районов, заранее звонили, терпеливо ждали. Стрижки, окрашивание, причёски к свадьбам и юбилеям — её руки ценили и хвалили. И не зря.
Богдан продержался на посту полтора месяца, после чего заявил, что это «не его формат».
— Восемь часов стоять у входа и наблюдать, как бабушки с тележками шаркают мимо, — это не дело, — сказал он, развалившись на диване. На экране мелькала знакомая игра. — Мне нужно что‑то своё.
— И что именно? — поинтересовалась Оксанка, разбирая пакеты с продуктами. Она только что вернулась с работы, ноги ныли, а утром в холодильнике оставались лишь полпачки масла да три яйца.
— Подумываю о шиномонтаже. У Сергея Гордия в Кривом Роге пошло — за полгода вложения отбил.
— А стартовый капитал откуда?
Богдан замолчал, затем поставил игру на паузу.
— Я думал, может, вместе вложимся… Ты же неплохо зарабатываешь.
Оксанка аккуратно поставила пакет на стол. Молоко, хлеб, куриные бёдра, лук, рис. Всё куплено на её деньги. Как и всегда.
— Богдан, я не зарабатываю много. Хватает на коммуналку, еду и немного отложить. Сколько нужно?
— Для начала тысяч триста…
— У меня нет трёхсот тысяч.
— Можно оформить кредит.
— Нет.
Он взглянул на неё, пожал плечами и вновь нажал кнопку. Игра продолжилась, разговор — нет.
К концу первого года мелочи стали складываться в неприятную картину. По отдельности они казались незначительными, но вместе давили, как затяжной моросящий дождь.
Богдан не тратил на дом ни копейки.
Перегорела лампочка в ванной — Оксанка купила новую и вкрутила сама. Закончилось средство для посуды — принесла после смены. Потёк смеситель на кухне — вызвала сантехника и отдала две тысячи гривен. В это время Богдан лежал в комнате и «изучал рынок франшиз» — так теперь называлось его бесконечное пролистывание телефона.
Шиномонтаж остался мечтой. Зато регулярно возникали новые планы: доставка еды на собственной машине (машины не имелось), ремонт бытовой техники (навыков — тоже), «свой канал в интернете про рыбалку» (ни камеры, ни удочки). Каждая идея вспыхивала на неделю‑другую, затем угасала, и он возвращался к приставке.
Он прекрасно помнил даты её зарплаты — пятнадцатое и тридцатое число. В эти дни заметно оживлялся.
— Оксанка, может, суши закажем? Давно нормально не ели.
Или:
— Слушай, мне бы зимние ботинки купить. Старые совсем развалились. Посмотри цены, я потом верну.
Это «потом» так и не наступало.
Почему она молчала — позже объяснить себе не смогла. Возможно, привыкла. Возможно, боялась одиночества. А может, стыдилась признать, что взрослая самостоятельная женщина обеспечивает здорового мужчину, который уже больше полугода едва ли выходит дальше киоска с шаурмой.
С мусором была отдельная история.
Ведро стояло у кухонной двери. Когда пакет наполнялся, Оксанка завязывала его, ставила у входа и говорила:
— Богдан, вынеси, пожалуйста.
— Угу, — отзывался он.
Пакет мог простоять часами. Оксанка выходила из ванной, видела его на том же месте, вздыхала и уносила сама — в тапочках, с мокрыми волосами, спускаясь на третий этаж.
Однажды она решила ничего не говорить. Интересно было, сколько он простоит. Двое суток. Появился запах. Богдан перешагивал через него, направляясь на кухню за бутербродом.
На третий день она не выдержала. Она посмотрела на него и спросила:
— Ты серьёзно его не видишь?