– Ты правда не замечаешь?
– Чего?
– Пакет с мусором. У входной двери. Уже третий день стоит.
– А-а… Я решил, что ты сама вынесешь. Всё равно проходишь мимо.
Она остановилась посреди коридора и молча посмотрела на него. Богдан держал тарелку с бутербродом — хлеб, масло, колбаса. Всё это купила она.
– Богдан, ты живёшь здесь. Ешь то, что я приношу. Спишь на этих простынях. Пользуешься душем. За коммуналку плачу я, за продукты — тоже я, готовлю и убираю — опять я. Я прошу только об одном: вынести мусор. Один пакет. До бака во дворе. Пятьдесят метров.
– Да ладно тебе, – он вскинул ладони. – Чего заводиться? Сейчас доем и вынесу.
Он действительно доел. Потом ушёл обратно в комнату. Пакет в итоге унесла Оксанка.
На работе она держалась. Там она словно менялась: собранная, аккуратная, с мягкой иронией, за которую клиентки её обожали. Руки двигались уверенно: расчёска, ножницы, фен. «Повернитесь к зеркалу. Нравится? Здесь чуть укоротим, чтобы форма держалась».
Людмила Лысенко всё видела. Они работали бок о бок, и Оксанка иногда проговаривалась.
– Он снова за интернет не заплатил?
– Людмила Лысенко, не начинай.
– Я серьёзно. Он мужчина или диванная декорация?
– У него непростой этап.
– Непростой этап — это когда тебя сократили и ты пару месяцев ищешь работу. А если два года лежишь и ждёшь, пока принесут бутерброд, — это уже стиль жизни.
Оксанка промолчала. Намотала на палец прядь, сверилась с длиной. Всё ровно.
– Людмила Лысенко, ты ведь сама нас познакомила.
– Я познакомила тебя с парнем, который на пикнике угли разжёг за десять минут. А не с тем, кто теперь разжигает только приставку.
Оксанка невольно улыбнулась. Формулировать Людмила Лысенко умела.
К середине третьего года Богдан нашёл подработку — время от времени, по знакомству, разгружал фуры на продовольственной базе. Два-три выхода в месяц, по звонку. Платили наличными — полторы-две тысячи за смену. Эти деньги он тратил на себя: купил новые наушники, оформил подписку на игровой сервис, как-то раз принёс домой спортивные штаны.
В дом — ни гривны.
Однажды вечером Оксанка, выжатая после десятичасовой смены (суббота, свадебный сезон, три укладки подряд), открыла холодильник. Почти пусто: банка горчицы, вчерашний кефир и кусок сыра с подсохшими краями.
Из комнаты доносился привычный грохот игры.
Она тихо закрыла дверцу, сняла обувь. Ноги дрожали — целый день без передышки.
– Богдан, ты сегодня ел?
– Да, шаурму себе заказал.
Себе.
– А мне?
Пауза. За стеной что-то взорвалось в игре.
– Ты же не сказала, что хочешь.
Оксанка опустилась на кухонный табурет. За окном сгущались сумерки. Фонарь во дворе моргал уже третью неделю — никто не чинит. На подоконнике стояла фиалка, купленная в переходе год назад. Маленькая, фиолетовая, упрямая — цвела вопреки всему.
Мне пятьдесят три, подумала она. Четырнадцать лет стригу людей. Квартиру купила сама. Ипотеку закрыла сама. И кормлю взрослого мужчину, который заказал шаурму и даже не вспомнил обо мне.
Слёз не было. Плакать она, кажется, разучилась. Просто сидела и смотрела на цветок.
В ноябре Оксанка слегла.
Сначала — обычная простуда: горло, жар, ломота. Два дня она всё равно выходила на работу — «нельзя подвести клиенток», надеялась, что отпустит. Не отпустило. На третий день температура поднялась до тридцати девяти с половиной, кашель стал тяжёлым, надсадным, и Людмила Лысенко почти силой отправила её домой.
– Иди к врачу и не геройствуй!
Оксанка вызвала терапевта. Молодая женщина послушала лёгкие, нахмурилась и дала направление на рентген. На следующий день диагноз прозвучал коротко: двустороннее воспаление лёгких. Назначили кучу лекарств, строгий постельный режим и больничный минимум на три недели.
Три недели без обычной зарплаты означали выплаты по больничному — со стажем у неё всё в порядке, но деньги придут позже и сумма будет меньше привычных тридцати восьми. На двоих — едва-едва.
Первые дни она почти не вставала. Жар не спадал, кашель душил, тело будто не слушалось. Она просила Богдана:
– Свари бульон. Курица в морозилке. Просто положи в воду, посоли и пусть кипит.
– Хорошо, – отвечал он.
Бульон так и не появился. Спустя три часа она, держась за стену, дошла до кухни — плита холодная. Богдан сидел в комнате, игра шла своим чередом.
– Ты не сварил?
– Забыл. Сейчас сделаю.
– Не нужно. Я сама.
И она сварила. С температурой тридцать восемь и два. Стоя у плиты и опираясь на столешницу, потому что кружилась голова.
На четвёртый день она попросила сходить в аптеку — дала деньги, список, адрес через две улицы. Богдан вернулся через два часа ни с чем.
– Очередь огромная. Завтра схожу.
Лекарства привезла Людмила Лысенко. После своей смены, через весь город, с двумя пересадками в метро. Привезла таблетки, литр апельсинового сока, куриное филе и пачку риса.
– Где он? – тихо спросила она в коридоре.
– В комнате.
Людмила Лысенко заглянула: Богдан лежал на диване, на экране гремела всё та же игра. Она молча вернулась на кухню и стала раскладывать покупки.
– Оксанка, скажу честно. Только не обижайся.
– Говори.
– Кот был бы полезнее.
Через десять дней всё случилось.
Оксанка лежала в спальне — в той маленькой комнате, которую она когда-то отделила шкафом ещё до появления Богдана. Из-за стены доносился его приглушённый разговор по телефону. Она не вслушивалась — сил не было. Но отдельные фразы долетали.
«…да, тут сложно… не знаю, когда она поправится… давай в четверг, приеду…»
Потом шаги.
Богдан вошёл и остановился в дверях. Лицо у него было странное — без вины и без злости, скорее с готовым решением. Как у человека, который всё для себя уже определил.
– Оксанка, мне нужно сказать кое-что.
Она приподнялась на подушках, чувствуя, как плывёт голова.
– Я ухожу.
Тишина. За окном проехала машина.
– Куда?