Богдан на снимках выглядел вполне счастливым — плечи расправлены, на лице довольная улыбка. На одном из фото Оксанка разглядела на нём новую куртку. Наверное, Александра Марченко приобрела. А может, он расплатился за неё деньгами Александра Марченко. В сущности, это уже не имело значения.
К концу третьего месяца общие фотографии с Богданом исчезли. Их сменили туманные статусы: «Сильная женщина — та, что умеет уйти вовремя» и «Не позволяй никому садиться тебе на шею».
Ещё через месяц, как Оксанка узнала от Людмила Лысенко, в их паре начались ссоры. Александра Марченко довольно быстро поняла то, до чего Оксанка доходила три года: Богдан не работает. И работать не собирается. Он ест, спит, пьёт, играет в приставку, а из реальных навыков у него — только умение рассказывать, что вот-вот настанет его звёздный час.
— Александра Марченко ему заявила: либо за неделю находишь работу, либо собираешь вещи и уходишь, — рассказывала Людмила Лысенко, меняя полотенца в зале. — Он «искал» целую неделю. Потом она просто выставила его.
— Прямо выставила?
— Собрала сумку и оставила у двери. Сказала: забирай приставку и до свидания.
Оксанка ничего не ответила. Внутри шевельнулось странное чувство — не жалость. Скорее узнавание. Как будто читаешь роман и уже догадываешься о финале, потому что сама когда-то прожила похожую историю.
Богдан объявился в мае.
Прошло пять месяцев и двадцать дней с того момента, как он выдернул шнур приставки из розетки и ушёл от больной женщины к здоровой.
Было воскресенье. Оксанка сидела дома, на кухне, с чашкой кофе и листала новости в телефоне. Марк устроился у неё на коленях и довольно урчал. За окном стоял май — солнечный, зелёный. Фиалка на подоконнике выпустила четыре новых бутона.
Раздался звонок.
Никого она не ждала. Людмила Лысенко всегда предупреждала заранее, соседка Вероника Коваленко — тоже. Курьер? Ничего она не заказывала.
Оксанка заглянула в глазок.
Богдан.
Он стоял на площадке в той самой куртке из соцсетей — теперь уже помятой, с грязными локтями. В руке — букет жёлтых хризантем в целлофане. Такие продают у метро за сто пятьдесят гривен.
Оксанка отошла от двери, посмотрела на Марк. Тот лениво приподнял голову и зевнул.
Она вернулась и открыла.
— Оксанка, — начал Богдан. — Я…
Он запнулся и протянул цветы.
— Оксанка, я всё понял. Я виноват. Ты — самый близкий мне человек. Я правда осознал. С Александра Марченко всё оказалось не так… Она… ну… не такая. А ты всегда меня понимала. Прости. Я исправлюсь. Прямо сейчас начну. Найду работу, буду помогать, стану нормальным мужиком, честно.
Слова сыпались быстро, окончания он проглатывал — будто заучил речь, но всё равно сбился. Взгляд метался: к ней, к двери, к букету и обратно.
Оксанка стояла на пороге и внимательно его рассматривала — лицо, измятую куртку, дешёвые хризантемы с помятыми лепестками — и вспоминала.
Пустой холодильник. Бульон, который так и не был сварен. Мешок с мусором, простоявший у двери двое суток. Шаурму «для себя». Лампочки, которые она вкручивала сама. Четыреста тысяч гривен, потраченных на его одежду, обувь, подписки и перекусы. Рецепт, за которым он не дошёл до аптеки, потому что «очередь». И ту спокойную, почти будничную фразу: «Мне нужна здоровая женщина рядом».
Она вспомнила, как лежала с температурой и готовила себе еду, потому что он забыл. Как Людмила Лысенко ехала через весь город с пакетом лекарств. Как хлопнула дверь — и в квартире стало тихо. Как она пила чай с лимоном и вдруг ощутила, будто тяжёлый рюкзак с камнями упал с плеч.
И вдруг рассмеялась.
Без злости, без истерики — по-настоящему. Громко, искренне, от души. Так она не смеялась давно — может, год, а может, и больше. Смех поднимался из самой глубины, оттуда, где три года пряталась правда. И теперь эта правда оказалась до смешного простой.
Богдан смотрел растерянно.
— Оксанка… ты чего?
Она взглянула на него сквозь слёзы смеха — на его недоумение, на хризантемы за сто пятьдесят гривен.
— Богдан, — сказала она, успокоившись. — За три года ты не купил в этот дом ни одной лампочки. Ни одной. Ты ни разу не вынес мусор без напоминания. Ты не подал мне стакан воды, когда я не могла подняться. Ты ушёл к другой, потому что я заболела. И прихватил приставку, которую я тебе подарила. А теперь стоишь здесь с этими хризантемами и говоришь, что всё понял.
Она покачала головой.
— Знаешь, что ты действительно понял? Что Александра Марченко тебя выгнала. Что тебе негде жить. И не на что. Ты пришёл не ко мне — ты пришёл к моей квартире, к моему холодильнику и к моему дивану.
Богдан замер. Букет дрогнул в его руке.
— Оксанка, ты ошибаешься…
— Впервые за три года — нет.
Она спокойно закрыла дверь, без хлопка. Повернула ключ. Затем второй. И накинула цепочку.
Несколько секунд постояла в коридоре, потом вернулась на кухню.
Марк сидел на своём месте — на стуле, который раньше считался «Богдановым». Рыжий, тёплый, с белой грудкой, он смотрел на неё зелёными глазами.
— Ну что, Марк, — сказала она. — Ужинать будем?
Марк тихо мяукнул в знак согласия.
Оксанка распахнула холодильник. Полный. Курица, овощи, сметана, зелень, яйца и её любимый сыр — тот самый, который раньше казался слишком дорогим, ведь нужно было кормить двоих.
Из коридора не доносилось ни звука. Ушёл ли Богдан или ещё стоял за дверью — ей было безразлично.
Она достала продукты, поставила сковороду на плиту. Вечернее солнце растянулось по крышам длинными рыжими полосами — почти под цвет Марк. Фиалка на подоконнике упрямо цвела четырьмя бутонами — маленькая, но стойкая, как сама Оксанка.
Тихо. Уютно. Правильно.
Она включила радио — негромко, фоном. Лилась спокойная мелодия без слов.
И начала готовить ужин. На одну тарелку.
Наевшись, Марк перебрался в кресло и свернулся клубком. Его мурчание было слышно даже на кухне. Оксанка улыбнулась, вытирая руки полотенцем.
Впервые за долгое время ей ничего не хотелось менять — ни шторы, ни работу, ни себя. Всё уже было на своём месте.
Как думаете, Богдан после этого нашёл третью — или всё ещё ищет, кто его накормит?
А вы как считаете?👇 Ставьте лайк!👍