– Куда? – тихо спросила Оксанка. Голос сорвался, простуженный, хриплый от затяжного кашля.
– К знакомой. Помнишь, Александра Марченко, маникюрша? Та, что к Людмила Лысенко на день рождения приходила в прошлом году.
Оксанка вспомнила. Александра Марченко – около тридцати пяти, эффектная, с длинными ногтями, которые она показывала как образцы на витрине. Принимала клиенток у себя дома, в двухкомнатной квартире в Виннице.
– Ты уходишь к Александра Марченко.
– Да.
– Прямо сейчас?
– Да.
Оксанка не отводила взгляда. Смотрела на его ухоженное, сытое лицо. На руки, которые за три года так и не прикрутили ни одной полки, не заменили ни одной лампочки и ни разу не вынесли мусор без долгих уговоров. На футболку – ту самую, купленную ею год назад, потому что «старая уже совсем износилась».
– Почему?
Он неловко переминался.
– Постарайся понять. Мне рядом нужна здоровая женщина. А ты… ты вторую неделю лежишь, неизвестно когда вернёшься на работу, денег нет. Я так не могу.
Он произнёс: «денег нет».
У неё – воспаление лёгких, температура, две недели почти без нормальной еды. А он говорит – «денег нет».
– Богдан, это мои деньги. И квартира тоже моя. За три года ты сюда ни одной лампочки не купил.
– Ну вот, начинается… – он скривился. – Я не ругаться пришёл, Оксанка. Хотел по‑человечески сказать.
По‑человечески.
Оксанка откинулась на подушки. Белый потолок над головой она перекрашивала сама прошлым летом, стоя на стремянке, пока Богдан «изучал бизнес-курсы» на диване.
– Хорошо, – спокойно сказала она. – Иди.
Он коротко кивнул и вышел. По квартире раздались шаги, зашуршали пакеты, хлопнули ящики. Затем знакомый щелчок – он выключил приставку и начал выдёргивать провода из розетки.
Приставку он тоже забрал.
Ту самую, подаренную ею.
Хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Настоящая – без привычного грохота приставки, без бесконечного бу-бух-бу-бух, от которого дрожала стена.
Оксанка лежала и слушала эту тишину.
Потом поднялась, придерживаясь за стену, дошла до кухни. Поставила чайник, заварила чай с лимоном – последним, который принесла Людмила Лысенко. Сделала глоток и обожгла язык.
И вдруг её накрыло – но совсем не тем, к чему она готовилась. Ни слёз, ни горечи, ни той тупой боли, которую ожидала.
Пришло облегчение.
Будто всё это время она тащила на плечах рюкзак с камнями – каждый день по одному, маленькому и почти незаметному, – а теперь кто-то просто расстегнул лямки. И тяжесть рухнула вниз.
Оксанка болела ещё две недели. Людмила Лысенко навещала её через день – привозила еду, лекарства, рассказывала новости из «Локона». Клиентки звонили, интересовались, когда она вернётся.
– Галина Руденко сказала, что будет ждать только тебя. Хоть до весны. «Никому голову не доверю, только Оксанка», – пересказала Людмила Лысенко, изображая старушечий голос.
Оксанка впервые за последние дни улыбнулась.
Когда она наконец вышла из дома, стоял конец ноября – холодный, серый, с ранними сумерками. Она дошла до ближайшего магазина, купила продукты – ровно на одного человека: одна тарелка, одна чашка, один набор. Непривычно. И почему-то приятно.
У подъезда она задержалась. Серая полосатая дворовая кошка сидела на лавочке, щурясь на редкое ноябрьское солнце. Оксанка присела рядом, поставив пакет на колени. Кошка не убежала, наоборот – подвинулась и боднула её в рукав. Оксанка погладила жёсткую, холодную шерсть. В ответ раздалось громкое мурчание – словно ей преподнесли целую рыбу.
Странная мысль мелькнула: за три года жизни с Богданом она ни разу не ощущала, что кто-то рад ей просто так. Не за ужин, не за оплаченный интернет, не за день зарплаты. А просто потому, что она рядом.
В декабре Оксанка вернулась к работе. Коллеги обняли, клиентки всплеснули руками: «Оксанка, как же мы без вас! Никто так не стрижёт!». В первые дни руки подрагивали – слабость ещё напоминала о себе, – но постепенно вернулась точность, и дело пошло. Даже лучше, чем раньше.
Первую зарплату после болезни она получила двадцатого декабря. И теперь не нужно было тратиться на ботинки Богдана, его подписки и перекусы. Оксанка перевела пять тысяч гривен на накопительный счёт – впервые за два года удалось что-то отложить.
Она прикинула: за три года на Богдана ушло около четырёхсот тысяч гривен. И это по минимуму – еда, бытовые мелочи, вещи, которые он собирался «потом вернуть». Сумма выходила больше той, что он просил на свой шиномонтаж.
Получалось, что весь его «бизнес» она уже оплатила. Только самого шиномонтажа так и не появилось.
В январе Оксанка взяла кота. Рыжего, с белой грудкой и нагловатой мордой – из приюта, выбрала самого спокойного. Назвала Марк. Марк оказался идеальным соседом: ел из своей миски, пользовался своим лотком, мурчал вечерами и – главное – не требовал денег, не занимал диван с приставкой и исправно выполнял единственную обязанность: быть рядом.
Людмила Лысенко увидела кота по видеосвязи и улыбнулась:
– Вот. Именно это я и имела в виду.
Марк устроился в кресле Оксанка, свернулся клубком и заснул. В квартире появилось другое тепло: тихое мурчание, шорох лап по ламинату, негромкое радио на кухне.
Оксанка перекрасила стены в коридоре – из унылого бежевого в тёплый терракотовый. Повесила новые шторы. Наконец починила кран в ванной, который подтекал полгода (Богдан всё обещал заняться – и так и не занялся). В прихожей появились аккуратные крючки для ключей – раньше Богдан бросал их на тумбу, они падали за неё, и ей приходилось на четвереньках шарить в пыли.
Крючки – мелочь. Но после каждой такой детали квартира всё больше становилась её. Воздух будто менялся. Можно вернуться вечером, закрыть дверь – и не чувствовать, что тащишь на себе взрослого человека, который только берёт.
О Богдане и его маникюрше Оксанка слышала обрывками – через общих знакомых, через мужа Людмила Лысенко, через ту невидимую сеть слухов, что существует в любом районе, где все друг друга знают.
Первый месяц у них всё было «прекрасно». Александра Марченко выкладывала в соцсети фотографии: ресторан, цветы, подписи «Мой мужчина».
Богдан на снимках выглядел довольным – расправленные плечи, широкая улыбка.