— …мы к ней как‑то пришли в гости, а в квартире стоял запах прокисшей еды, и она прямо в коридоре начала тебя отчитывать, пока я так и торчал в куртке, — продолжил Максим, поморщившись. — С чего вдруг ты о ней вспомнила?
Оксана вздохнула и решила говорить прямо:
— Она сегодня звонила. Просит денег. Говорит, что серьёзно больна, а Олег ей не помогает.
Максим тихо присвистнул.
— Вот это поворот. А мы тут при чём? Ты ей вообще кто?
— По её версии — почти родная дочь. Мол, пять лет под одной крышей прожили, она нас поддерживала…
— Мам, ну ты серьёзно? — он коротко усмехнулся, но в голосе не было веселья. — Она тебя на дух не переносила, я это даже ребёнком чувствовал. И чем она нам помогала? Мне что‑то покупала? Тебе?
Оксана отрицательно покачала головой.
— Она считала, что делает великое одолжение, позволяя нам жить в её квартире. А твой отец… — она на мгновение запнулась. — Он всегда плясал под её дудку. Развод тоже во многом её инициатива.
Максим поднялся из‑за стола, отнёс тарелку к раковине и включил воду.
— Это их история, — твёрдо сказал он. — У неё есть сын. Если он решил самоустраниться — разбираются пусть между собой. Ты десять лет вкалывала без передышки, эту квартиру буквально зубами выгрызла. Честно? Я бы не хотел, чтобы ты ей что‑то переводила. Не заслужила.
Оксана посмотрела на сына с удивлением. Такой жёсткости в нём она видела нечасто. И всё же внутри шевельнулась гордость — он вырос, научился защищать своё.
Но где‑то глубоко всё ещё жила прежняя, запуганная невестка, которую годами принижали и упрекали. Там, в этом тёмном уголке, ворочалось сомнение: а если Галина Павловна и правда тяжело больна? Не станет ли отказ проявлением жестокости?
Прошла неделя. Телефон разрывался с настойчивостью будильника по утрам. Галина Павловна звонила почти ежедневно, оставляла голосовые сообщения: «Оксана, ты обещала перезвонить», «Мне совсем плохо», «Не будь бессердечной».
В одном из таких сообщений прозвучала конкретная сумма — пятьдесят тысяч гривен. «На операцию по удалению катаракты не хватает, доченька, помоги», — жалобно тянул её голос.
Оксана решила всё проверить сама. Она поехала в ту поликлинику, адрес которой назвала бывшая свекровь, представилась дальней родственницей и осторожно поинтересовалась ситуацией.
К её удивлению, информацию предоставили без лишних расспросов. Выяснилось, что Галина Павловна действительно стоит в очереди на операцию — но бесплатную, по страховке. А требуемые пятьдесят тысяч нужны вовсе не на само вмешательство, а на «улучшенные условия»: отдельную палату и приём у «именитого профессора», потому что в обычном отделении, по её словам, «невозможно лежать».
Стыд, который терзал Оксану, растворился мгновенно. Вместо него пришло холодное, ясное спокойствие.
В субботу утром она села за руль и поехала в старый район. Дом нашёлся быстро — всё та же пятиэтажка с облупившимся фасадом, тот же подъезд с кодовым замком. Код, как оказалось, за прошедшие годы так и не сменили.
Поднимаясь на третий этаж, Оксана чувствовала, как сердце бьётся чаще — но не от страха, а от решимости.
Дверь открыли не сразу. Сначала щёлкнула цепочка, затем в проёме показалось сухое, сморщенное лицо Галины Павловны. Прищуренные глаза вглядывались в гостью.
— Оксана? — выдохнула она, и в голосе мелькнула неподдельная радость. — Боже мой, проходи, проходи! Я уже думала, ты не приедешь.
В квартире всё осталось прежним: запах кислых щей, тяжёлый воздух, старые ковры. В комнате было душно и пыльно, на столе красовался дешёвый сервиз с позолоченной каймой.
— Садись, Оксаночка, — засуетилась хозяйка. — Чай налить? Я вчера пирожков напекла, с капустой. Ты же их любила, помню.
Оксана осталась стоять.
— Галина Павловна, я ненадолго. Я по поводу вашей просьбы.