— Ольга, ты вообще где застряла? — голос Дмитрия звучал так, словно я не после смены тащилась домой в переполненном автобусе, а только что спустила в карты нашу квартиру. — Я же ещё полчаса назад сказал: зайди в банк, отправь маме деньги.
— Я двенадцать часов на ногах, — ответила я, прижимая плечом пакет, где лежали курица, хлеб и стиральный порошок. — Банк уже закрылся. Я тебе ещё днём написала.
— Значит, надо было шевелиться раньше. У человека давление скачет, лекарства нужны, а ты, как обычно, только о себе думаешь.
— Ты не замечал, что у твоей мамы давление почему-то поднимается строго в день моей зарплаты?
В телефоне на секунду стало тихо. Тишина вышла короткая, но такая неприятная, будто по стеклу ножом провели.
— Не начинай, — сквозь зубы сказал он. — Дома разберёмся. И сметану купи. Нормальную, а не эту жидкую дрянь за шестнадцать гривен.
— Я уже из магазина вышла.
— Так вернись.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Значит, сегодня будете без сметаны. Переживёте.
Я сбросила вызов и тут же ощутила, как под рёбрами расползается привычная тяжесть. Это был даже не страх. Скорее вымотанность. Плотная, липкая, как остывшая манная каша из детсадовской тарелки. Уже не остаётся сил злиться — просто заранее знаешь: сейчас повернёшь ключ, войдёшь в квартиру, и на тебя снова выльют всё, что за день успели накопить.
Дверь открыла свекровь.
— Наконец-то соизволила, — произнесла Марина Сергеевна и даже не подумала отступить в сторону. — Мы тут сидим, ждём. Дмитрий после работы голодный, у меня давление, а ей хоть бы что. Стоит и глазами хлопает.
— Я не хлопаю глазами, я пытаюсь дышать, — сказала я. — После маршрутки это, знаете ли, полезный навык.
— Следи за языком, — донеслось из кухни от Дмитрия. — Иди сюда.
Я прошла мимо свекрови, дошла до кухни и опустила пакеты на табуретку. На столе уже красовались нарезанные колбаса с сыром, открытая банка шпрот, две пустые кружки, крошки от хлеба. В раковине плавала тарелка, к которой намертво присохла гречка. В общем, голодная смерть в этой квартире явно никому не угрожала. Они просто ждали меня. Как главную участницу заранее подготовленного представления.
— Ну? — Дмитрий развалился на стуле, будто судья на заседании. — Где перевод?
— Я его не сделала.
— Это ещё почему?
— Потому что с меня хватит.
Марина Сергеевна медленно опустилась на табурет, картинно прижав ладонь к груди.
— Ты слышал? Ей, видите ли, хватит. Это она мне говорит? Мне, которая вас практически с нуля вытянула?
— Мам, не начинай, — бросил Дмитрий, но смотрел при этом не на неё, а на меня. — Объясни по-человечески. Без спектаклей.
— По-человечески? Ладно. За четыре последних месяца я отдала твоей матери пятьдесят шесть тысяч гривен. На что именно — понятия не имею. Каждый раз одно и то же: «срочно», «в последний раз», «до пенсии», «на таблетки», «за коммуналку», «на пломбу», «на анализы». Только после этих «срочно» она почему-то появляется то в новом пальто, то с новым телефоном, то с маникюром цвета перезрелого баклажана.
— Как ты вообще смеешь считать чужие деньги? — вспыхнула свекровь.
— Они не чужие. Это мои деньги.
— В семье не бывает «моё» и «твоё»! — Дмитрий ударил ладонью по столешнице. — Сколько можно тебе объяснять?
— Очень удобная философия, — я посмотрела на него прямо. — Когда нужно платить ипотеку, деньги сразу становятся общими. Но как только речь заходит о твоих расходах, правила почему-то меняются.