— И это ещё не всё, — я вытащила следующий лист и положила поверх остальных. — Выписка по счёту. Взгляни на переводы.
Дмитрий резко вскинулся:
— Ты копалась в моих бумагах?
— Я пыталась разобраться в собственной жизни, — ответила я. — И, как выяснилось, там закопано немало любопытного.
— Ольга, ты вообще понимаешь, что такое личные границы?
— Границы? — я даже усмехнулась. — Это когда муж каждый месяц отправляет деньги матери якобы на лекарства, а она потом передаёт их его бывшей жене как алименты на сына, о существовании которого мне три года врали?
Марина Сергеевна побелела мгновенно. Будто из неё разом выкачали весь воздух.
— Дмитрий… — выдавила она хриплым голосом.
Он процедил что-то сквозь зубы.
— Откуда ты это взяла?
— Случайно, Дмитрий. Представь себе, мир тесен. Особенно когда работаешь в регистратуре поликлиники, и к тебе приходит женщина с мальчиком за справкой, а потом замечает фото на заставке телефона и говорит: «Ой, так это же отец Максима. Значит, вы всё-таки помирились?»
В комнате стало так тихо, что слышно было, как гудит холодильник на кухне.
Я опустилась на стул. Ноги вдруг сделались чужими, мягкими, будто не держали меня. Но остановиться уже не могла, только голос стал ниже:
— Сначала я решила, что женщина перепутала. Потом подняла выписки. Потом нашла старую переписку в твоём ноутбуке. А потом до меня дошло, почему у твоей мамы каждый месяц случалось «давление». Только это было не давление. Это, видимо, совесть иногда подавала признаки жизни.
— Не смей, — прошипела Марина Сергеевна. — Не смей втягивать меня в это. Я не могла бросить собственного внука!
— Так надо было сказать мне прямо. Нормально. Человеческими словами. А не изображать больную старушку и не превращать меня в удобный кошелёк с зарплатной картой.
— Я собирался рассказать, — глухо сказал Дмитрий.
— Когда именно? Когда я сама начала бы оплачивать ему репетиторов?
— Не надо всё перекручивать.
— Это я перекручиваю? Ты три года твердил, что с бывшей женой всё давно закончено. Что детей у тебя нет. Что она только умеет давить и манипулировать. А на деле ты просто спрятал от меня целый кусок своей жизни.
— Я не прятал. Я ждал подходящего момента.
— Нет. Ты считал, сколько ещё можно ехать за мой счёт.
Он снова сел. Тяжело, будто его кто-то резко обесточил. Вся его самоуверенность куда-то делась, осталась только злость — помятая, бессильная, не находящая выхода.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Там всё непросто.
— Разумеется. Любимая мужская сказка: «там всё непросто». А здесь, значит, было просто? Здесь можно было лгать, брать деньги, кричать на меня, делать виноватой и ещё требовать сметану к ужину?
Марина Сергеевна вдруг ожила и резко подалась вперёд:
— А ты чего ожидала? Семья — это не розовые сопли. Семья — это когда терпят.
— Кто именно терпит? — я повернулась к ней. — Я? Или вы обеими руками устроились так, чтобы терпела только я?
— Родила бы детей — поумнела бы.
— Я не родила, потому что всё это время тащила на себе двух взрослых людей и один чужой секрет.
Дмитрий поднял глаза.
— Не смей так говорить о моём сыне.
— А кто заставил звучать это именно так? Я ребёнка даже не видела. Я не о нём говорю. Я говорю о тебе.
Он долго молчал, потом спросил глухо:
— И что теперь?
— Теперь ты сам будешь объяснять, зачем врал. Сам пойдёшь в банк и разберёшься с ипотекой. Сам начнёшь помогать сыну — без спектаклей через маму. И твоей матери больше не будет места в моей жизни.