И к моим деньгам, как и к ключам от этой квартиры, вы больше отношения иметь не будете.
— Значит, ты меня выставляешь? — почти шёпотом произнесла Марина Сергеевна.
— Нет, — ответила я ровно. — Я просто возвращаю вас туда, где вы и должны быть. В ваш собственный дом.
— А если я не собираюсь уходить?
— Соберётесь. Я уже позвонила участковому. Объяснила, что у меня дома конфликт с родственниками и мне небезопасно оставаться одной. Он сейчас поднимется. Я, признаться, терпеть не могу неожиданности. Но сегодня поняла: иногда это очень полезный инструмент.
Дмитрий и его мать смотрели на меня так, словно перед ними стоял совершенно незнакомый человек.
— Ольга, ты с ума сошла, — выдохнул Дмитрий.
— Нет, — сказала я. — По-моему, я как раз впервые за долгое время начинаю мыслить ясно.
В этот момент раздался звонок в дверь.
Марина Сергеевна вздрогнула всем телом.
— Это он? Так быстро?
— А вы рассчитывали, что я и дальше буду молча возиться у плиты, пока вы здесь решаете, как мне жить?
Дмитрий поднялся.
— Ольга, хватит. Не устраивай представление.
— Представление длилось три года, — сказала я. — Сейчас занавес опускается.
Он сделал шаг ко мне и вдруг заговорил совсем иначе: тише, без прежней злости, почти умоляюще.
— Я не хотел, чтобы всё так вышло. Правда. Я запутался. Мать давила. Там ребёнок. Здесь ипотека. Я думал… ну, что всё как-нибудь само уляжется.
— У вас у всех одна и та же вера, — ответила я. — Что за вас всё «уложит» женщина. Накормит, оплатит, потерпит, промолчит. А потом ещё и виноватой окажется.
Звонок прозвучал снова.
— Иди открывай, — сказала я.
Дмитрий не двинулся. Тогда я сама прошла в прихожую.
После ухода участкового квартира будто выдохлась. Стало странно тихо — так бывает после бурной ссоры, когда слова уже закончились, а сил кричать больше нет. Марина Сергеевна взяла свою сумку, положила на тумбу ключ и бросила на меня взгляд, в котором старая злоба смешалась с новым, непривычным страхом. Дмитрий молча натянул куртку и вышел следом за ней. Уже на пороге он задержался.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он.
— Нет, — ответила я. — Я своё уже отплакала заранее.
Дверь закрылась.
Я повернула замок, прижалась лбом к холодной поверхности и долго просто стояла, не двигаясь. С кухни тянуло шпротами, табаком от куртки свекрови и моей запечённой курицей, которую я так и не поставила в холодильник. На столе валялась помятая банковская выписка. В раковине сиротливо лежала грязная тарелка. Всё выглядело до обидного буднично. Будто ничего особенного не произошло. Будто мир не развалился.
Хотя он развалился.
Только не весь. Лишь та его часть, которую давно нужно было снести.
Телефон завибрировал на столе. Светлана.
— Ну? — сказала она вместо приветствия. — Ты жива?
— Относительно.
— Ревела?
— Пока нет.
— Значит, потом накроет.
— Наверное, накроет.
— Ко мне поедешь?
Я оглядела кухню. Свою кухню. Чёрт возьми, именно свою. Старую табуретку у стены, чайник с облезлой ручкой, магнит с Полтавой, который я почему-то годами не снимала, хотя он меня раздражал. И в этот момент я вдруг почувствовала не пустоту, не страх и не одиночество.
А место.
Пространство, в котором наконец можно было дышать.
— Нет, — сказала я. — Сегодня я останусь дома.
— Одна?
— Наконец-то одна.
Светлана немного помолчала, а потом тихо выдохнула:
— Ну что ж… поздравляю. Кажется, у тебя только что началась нормальная жизнь.
Я коротко усмехнулась, выбросила шпроты в мусорное ведро, распахнула окно и поставила чайник на плиту.
— Похоже, — сказала я. — И знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Сметаны всё равно нет. И, представь себе, никто от этого не умер.